Офицер взобрался на крыльцо, потоптался на месте, что-то покрикивая на солдат, и начал говорить, указывая рукой на плакат:
— Великая Германия пришла к вам с помощью! Фюрер освободил вас от большевиков. Вы теперь свободные люди! Вы живете в новой Европе! У вас будет новый порядок!
Офицер выпалил весь запас привычных фраз, заранее подготовленных, и присматривался к лицам людей, к их жестам, к тревожным взглядам, которые бросали они на пламя пожара в конце деревни. Понял эти взгляды, оживился:
— Каждый, кто против нас, будет караться смертью! Кто не выполнит наше распоряжение — тому смерть! Кто укрывает красноармейца или коммуниста — тому смерть! Кто не сдаст оружия — будет повешен. Кто будет портить мосты и дороги — тот карается смертью! Кто будет наносить вред нашей армии — тот не будет жить на земле! Вы теперь люди Германии… Вас любит фюрер, он хочет вам добра…
Видя, как мрачнеют лица людей, встречая вокруг колючие взгляды, офицер вдруг переменил тон и уже не перечислял новые законы, а кричал в толп}
— Где ваши коммунисты? Где есть еще красноармейцы? На ответ даю пять минут… Солдаты будут стрелять!
По толпе прошел не то вздох, не то тихий шорох. Женщины подталкивали мужчин: да скажите ему, что он цепляется, какие там коммунисты? Некоторые дергали за рукав Сымона: вы же старший, говорите, вам поверят…
Старик Сымон выплел вперед.
— Господин офицер, не волнуйтесь! Разрешите ответить на ваши вопросы… Вы сказали, что освободили нас от большевиков… Где же мы их искать будем? А красноармейцев нет! Вот уже несколько дней, как отступили… А вы, господин офицер, не волнуйтесь! Мы вот встретились впервые, нам же неизвестно, что к чему. Вы рассказали о новом порядке, о смертной казни… А люди вот просят рассказать нам, чтобы знать, за что, за какие дела вы не будете карать смертью. Ведь все жить хотят. А относительно тех, господин офицер, кто против порядка, вы не сомневайтесь: если он, значит, враг… наш… так мы его не только вам сдадим, мы ему сами голову открутим. Так мы просим о порядке. Офицер слушал, поддакивал. Он стал немного спокойней, и, когда Сымон сказал о застреленном красноармейце, что он сын убитой женщины, что она не прятала его, а подобрала на поле, чтобы подлечить, офицер только буркнул себе под нос:
— Никто не должен противодействовать моим солдатам. Что делает наш солдат — есть закон! А о порядке…— И он, помолчав немного, спросил: — Кто знает немецкий язык?
Вопрос был очень неожиданный, кое-кто из женщин взглянул на Сымона.
— Ты знаешь язык? — обратился к нему офицер.
— Да где там… Немного понимаю… с пятого на десятое.
— А где научился?
— Да так оно пришлось,— нехотя ответил Сымон, не понимая, к чему клонит разговор офицер.— В плену был, во время старой войны.
— Это хорошо! Чрезвычайно! Я сейчас думал о старосте… Вам нужно старосту, через него и будете знать все порядки. Думаю, вот этот человек и может быть хорошим старостой. Я вас всех спрашиваю.
— Конечно, если уж надо, так надо. Как раз ему быть старостой. Соглашайся, Сымон!
Такой оборот дела окончательно сбил с панталыку старика и озадачил тетку Ганну, которая настороженно слушала Сымона, как бы он, упаси бог, не ляпнул чего лишнего. Собравшись наконец с мыслями, Сымон решительно замахал рукой:
— Нет… нет… Эта должность, господин офицер, не для меня! Стар я… Кто меня, скажем, слушать будет? Не по летам мне такими делами заниматься. Меня и наша власть от таких забот освобождала…
— Не может он, не может! — вмешалась и тетка Ганна, но ее резко оборвал офицер:
— Я не с тобой говорю! Молчать! — и даже сердито топнул ногой.
— Это жена моя, господин офицер! Так я и говорю, что не с руки мне на такую должность подаваться. А во-вторых, нам ваши порядки неизвестны… Как же мне к чему-нибудь приступиться? И что это за обязанность такая — опять же неизвестно… Не буду, нет… Не буду…
– — Как не будешь? Что приказывает немецкий офицер — закон, выше закона!
— Вы можете мне приказывать, господин офицер, а народу я не указчик. Мне народ может по горбу наложить, если я против его воли буду приказы давать… Нет… Не буду я…
Офицер молчал. Видно было, как постепенно он свирепел, красные пятна на его щеках расплывались все шире и шире, а пальцы руки нетерпеливо теребили лозовый прут, которым он то и дело хлестал по голенищам сапог. Что-то говорил ему переводчик.