— Смотри, сколько времени сидит… Может, у него нужда какая к Андрею?
— Какие там дела в такое время? Да и где он Андрея найдет, если и я толком не знаю, где он ходит… Только ночью и увидишь его. У них же теперь совсем другая забота.
Когда Силивон говорил «у них», то имел в виду людей более молодых, чем он сам. И еще один смысл вкладывал он в эти слова. У них — значит у сельского актива, у коммунистов и комсомольцев. Много хлопот наделал фашист. Как лучше припрятать колхозное добро, имущество? Какую встречу наладить фашисту, чтоб стало ему жарко? Конечно, не оставляли в покое эти заботы и его, Силивона. Только не угнаться старику за молодыми. И так немало досталось ему и старой Силивонихе. Где теперь Игнат? Может, так же погиб, как погибла с ребенком дочка Ксаня? Обо всем рассказала несколько дней тому назад Надя Конопелька, которая наконец привела Василька в дедову хату. Жаль маленького, рано осиротел по милости фашистов… Да что маленькому? Играет вон с детьми на дворе. Хорошо, что маленький, не понимает еще… А старуха который день ходит как неприкаянная, все глаза выплакала.
Правда, в домашних заботах немного отходит сердце: то маленького надо накормить, то спать его положить, то приласкать… Жить ведь надо, не ложиться же в гроб живым. А как радовалась старая, ожидая нынешним летом дочку в гости, с зятем и внуком. Надеялась обзавестись еще одним внуком или внучкой. Дождалась вот!
Силивон вспоминает страшное утро, когда плыли по реке мертвецы. Может, среди них была и его единственная дочка, его маленький внучек… Как же ясное солнце смотрело в глаза детям, их матерям? Как не испепелило оно волчьи сердца тех, кто мыл свои руки в крови детей? Внучек мой, внучек!
Мысли ползут серой спутанной ниткой. Сердце как кремень у Силивона, но в сердце живая человеческая кровь. Искоса глянув на старуху, он стирает со щеки старческую скупую слезу. Но не спрячешь ее от Силивонихи. Она озабоченно говорит ему:
— Силивонка, сходи на улицу да покарауль этого человека. Видишь, уткнулся носом в окно, не оторвется! Еще какой-нибудь вред причинит. Говорят же люди, что в городах нарочно дома поджигали разные шпионы. Может, и это какая-нибудь гитлеровская погань?
— Выдумывай! Шпионы тебе снятся все.
Но все же взял свою увесистую ореховую палку и вышел на улицу. Незнакомец все еще смотрел, вглядывался в окно правления.
— Или по делу какому? — окликнул его Силивон. Тот повернулся, насторожился:
— Конечно…
— Может, у вас надобность есть к председателю?
— Человек без надобности не ходит. Конечно, надобность.
— А кто вы будете? Из каких мест?
— Мы? Кхе…— и человек явно улыбнулся. Улыбка скользнула по запыленной жесткой щетине щек и расплылась, исчезла в ощипанной кудельке бороды. Узенькие глазки плутовато моргали, буравчиками сверлили Силивона. И вдруг незнакомец засмеялся, всплеснул руками:
— Не с Силивоном ли Сергеевичем имею честь встретиться?
Силивон напрягал память, и вот оно пришло, давно прожитое, пережитое…
— Матвей? Мыста? — таким прозвищем наградили когда-то Сипака за его хвастливые слова: «Мы-ста все можем… мы-ста все сделаем…»
— Гм… Кому Мыста, а кому Матвей Степанович Сипак! — И даже бородку задрал.— С-и-и-пак! Вот что помнить ты должен.
И уже мягче, ласковей:
— Встретились, дай бог счастья! Я помню тебя, хорошо помню. Все помню… Ты еще тогда в пастухах ходил. Хороший был пастух! Ничего не скажешь! Должон и ты меня помнить.
Силивон растерялся от такой встречи и все не мог ухватиться за нужное слово. А Сипак сыпал и сыпал:
— Как же! Вы тут, видно, уже похоронили меня. Вы думали: нет Сипака на свете, свет ему клином сошелся. Нет… нет… нет… Сипака голыми руками не возьмешь! Сипак знает свой путь-дорогу. Ты его, это значит меня, хоть на голову поставь, ножки ему задери к небу, а ему еще лучше усмотреть, где что на земле и под землей деется.
— Вот ты какой…— со скрытой иронией тихо проговорил Силивон,— и говорить как наловчился, будто из решета сыплешь. Где это ты такую науку прошел?
— Светом научен. Жизнью. Она, эта самая жизнь, может иного так протереть, так перетрясти, что из него песок посыплется! А мы… Сипаки… мы породы жилистой — гужи из нас крути, не порвешь!
— Выхваляйся! И раньше выхвалялся: мы-ста да мы-ста… А жиле твоей — по всему видно — конец пришел, порвалась твоя жила — еще тогда, в те годы. О теперешнем времени и говорить нечего.
— Нечего, говоришь? Слепой ты, Силивон. Ты, кроме своего колхоза, и света не видел. Только и дороги у тебя что колхоз.
— Правильная дорога. Весь народ по ней идет, и смотри!