— Что «смотри»? Ты не видишь, что на свете делается, какая разруха великая началась по всем державам. И твоей дороге конец приходит, он пришел уже! Вот немец заявится в деревню, и от твоего колхоза следа не останется. Немец — он знает порядок, он на место все поставит, он настоящему человеку рад.
— Какому же это настоящему?
— Какому? А хотя бы вот и мне. Каждому человеку, который за порядок стоит, за твердый закон, за твердую жизнь, за собственную землю, за собственные мельницы.
— Вот ты куда гнешь! Не диво, что ты и на народ не больно надеешься, а больше… на немца… Немца, значит, ждешь?
— А на кого же мне надеяться? На коммунистов? Они у меня вот где сидят,— и Сипак провел рукой по горлу.
Помолчали.
Силивону становился противным разговор с человеком, которого он и прежде не очень уважал, считая его ловким хапугой, не упускавшим случая что-нибудь ухватить, отобрать, содрать с живого человека, если этот человек попал в беду. Силивон помнил, как в старые времена скупал Сипак землю задарма у солдаток, как оттягивал он надел земли у своей сестры-вдовы. Так и рассыпалась семья: сестра умерла, дети — родные племянники Сипака — пошли по миру побираться. А Сипаку все было мало, все греб под себя, как та курица. Извивался ужом после революции, и землю сохранил, и добро, бросался во все стороны, чтобы ухватить дурную копейку. Все ускользал от закона, пока не пришла наконец отплата.
И теперь, когда смотрел Силивон на Сипака, еще противней казались ему вся его обшарпанная фигура, его желтоватое лицо, сухое, сморщенное, как печеное яблоко. Того и жди — лопнет кожа на скулах-желваках.
Силивон намеревался уже идти домой, но не стерпел, спросил:
— Скажи ты мне, Матвей… значит, Степанович, что же ты думаешь делать? С чем пришел к нам?
— С чем пришел? Гм… Вот что я тебе скажу…— На лице Сипака заходили желваки скул, из-под бровей зло блестели прищуренные глаза.— Советскую власть пришел я решать! Вот чего я пришел. Что вылупился?
Силивон действительно смотрел широко открытыми глазами на стоявшего перед ним человека. Удивлялся и молчал, пораженный услышанными словами. Он уже собрался приподняться на крыльце да, размахнувшись, дать хорошенько по шее этому новоявленному решителю. Но смех — громкий, неудержимый смех — вдруг начал сотрясать все его тело.
— Это ты, значит, Сипак… власть решать? Смотрю, она только и ждала тебя… а ты все опаздывал… Ах, чтоб ты околел! А чтоб тебя лихо взяло! Вот выдумал! Вот насмешил! Не чересчур ли ты, однако, хватил?
И вдруг лицо его сразу стало суровым:
— Встань, комариная душа! Да чтоб духу твоего здесь не было! Вот скажу людям, они сразу твой век укоротят!
Сипак встал. Из-под пропыленных бровей будто иголки сверкнули.
— Ты меня не пугай, Силивон! Я уже напуган… Меня ничем не возьмешь!
Сипак быстро зашагал в конец улицы. В селе жил его племянник Сидор Бобок, известный на всю округу пьяница. Его давно прогнали из колхоза, как отпетого лодыря, который к тому же тащил из колхоза все, что плохо лежало. Не сказать, чтобы Сидор очень обрадовался приходу Сипака, но не прогонять же родного дядьку.
— Ночуйте на здоровье. Места хватит… Из каких же краев к нам добрались? Вы же, кажется, в тюрьме были?
— Заткни пасть. Я-то надеялся, что племянничек человеком стал. Но видно, как был балда балдой, таким и остался. Вырастил дурака.
— Ай, дядечка! Что же вы пристаете? Сколько лет не виделись, а вы опять за то же самое! Я и балда… Я и обормот… Ну в точности как тогда, когда-я у вас на мельнице работал.
. — Молчи, дурень! Если сам в люди не вышел, то, может, с моей помощью как-нибудь выбьешься.
— Ах, дядечка, как же это может быть, если вы, так сказать, сами…
— Ничего, дурак, не понимаешь! Мое время пришло, я теперь всего могу добиться. Большого союзника я теперь заимел. Я теперь все могу сделать. Мы-ста еще покажем, почем фунт лиха… Оправдаем Сипакову породу. Рано меня в комариные души зачислять… Ну, что там у тебя в печке, чтобы душу оживить немного? Притомился я в дороге, на ногах с самого рассвета.
Сипак жадно уминал нехитрую снедь Сидора, расспрашивал о жизни, о колхозе, о районном начальстве. Узнав, что сын Силивона, Андрей, ходит в коммунистах, председателем колхоза стал, сразу насторожился.
— Вишь он каков! Гляжу я, чего это Силивон так разошелся. Оказывается, в начальники подался. А где теперь этот Андрей?
— Где же ему быть? Коммунисты все ушли с войском, им тут оставаться не резон.
— Не резон! Много ты знаешь.
— А мне что. Ни они мне не мешали, ни я им…