— Так и поверю. А за что тебя из колхоза попросили?
— Да они и не просили, а просто выгнали.
— И ты молчишь? И не злобишься?
— А чего мне злобиться, если я и в самом деле не худа, куда надо, гнул?
— Смотри какой разумный стал, как тебя колхозы выучили! А может, у коммунистов науку прошел? Так ведь они к тебе что-то без особого почтения?
— А какое мне особое почтение нужно? Сказать по совести, так я по своей глупости сам себе вредил. Ни трудодня у меня теперь, ни хлеба, ни одежки… И кто же виноват? Конечно, сам. То горелка, то еще какая глупость… Заработок не всегда подвернется. Вот на плоты ходил. Работал в лесу. На железной дороге был. Так вот и пробавлялся. Сам виноват, что жизни себе хорошей не наладил.
— Разумный, разумный стал, ничего не скажешь. Прямо, можно сказать, партейный человек!
— Ну чего вы прицепились, дядька? Нашли партейца.
— Ничего не понимает парень. Ну ладно… Давай лучше спать укладываться.
Сипак примостился на кровати и, прислушиваясь, как шелестят прусаки за трубой, на потолке, все думал, все вспоминал события последних дней, вспоминал старые времена. Спал и видел себя во сне прежним Матвеем Степановичем Сипаком.
Посматривая на сонного дядьку, Сидор недоуменно качал головой:
— Чудак. Все еще лезет. А куда? И зачем? Сколько мы видели таких.
4
Небольшой радиоприемник, который принес Астап своему невольному гостю-постояльцу, совсем оживил хату. Правда, приходилось зкономить батареи и слушать передачи какой-нибудь час в день или того меньше. Но и этого хватало, чтобы знать, что делается на белом свете. Утешительного слышали мало. Фашисты лезли по всем фронтам, каждый день отхватывали все новые куски советской земли.
Но как бы там ни было, Андреев, да и все в доме знали, что происходит на фронте.
Прежняя неизвестность, минуты безнадежности, тяжелого разочарования — все это осталось в прошлом. Андреев советовался с Мироном, Андреем Лагутькой — председателем заречного колхоза, Шведом, Дубком, часто заходившими в хату Астапа. Павел Дубок, увидя комиссара, от радости не мог и слова вымолвить, так разволновался.
Совещались и о хлебе, и о скотине — не все зареченские колхозы успели выгнать лошадей и коров на восток. Тут же решили: раздать добро людям, чтоб не слишком бросалось в глаза фашистам. Кое-где остались деревенские активисты, не успели эвакуироваться некоторые семьи, которым следовало держаться подальше от немцев. Лежали в гумнах, на чердаках раненые красноармейцы. Проходили подразделения окруженцев. Были и другие заботы. О них говорили тихо, строили разные планы, намечали более удобные способы их выполнения. Людей было еще маловато. Но и то, что удавалось сделать, тешило душу: не зря прошел день, будут помнить фашисты.
Все эти заботы и дела отгоняли мысли от болезни, вносили в небольшую лесную сторожку дух борьбы, атмосферу боевой напряженной жизни, которой жила вся страна, какой жили там, за линией фронта.
Однажды вечером, когда Мирон распекал в сердцах Дубка и еще кое-кого из хлопцев, что они лезут на рожон, не остерегаются, все услыхали резкий голос комиссара:
— Надя, скорей! Бумагу тащи, бумагу! Да скорей ко мне!
Все притихли, услыхав по радио обращение Советского правительства к народу. Старый Астап, который только-только вошел в хату, прислушался к знакомому голосу, быстренько снял свою шапку-ушанку и тихонько-тихо, стараясь не стучать сапогами, подался к стене, прислонился к ней. Он заметил, что и все стоят не шелохнутся, жадно ловя каждое слово.
А слова лились твердые, ясные и простые. Они ложились сразу в сердце, успокаивали измученные души суровой логикой, надеждой и великой верой в нашу правду, в наше дело, в нашу силу.
И перед каждым вставала в далеких необъятных просторах мать-Родина. Кровавый туман застилал ее, наплывал грозными зловещими тучами. И казалось, трудно солнцу разогнать, развеять эти тучи, осветить ясным лучом, согреть измученную и искалеченную землю.
Молчал приемник. Слышно было, как шелестит бумага: Андреев старался по памяти восстановить каждое пропущенное слово. Ему старательно помогала Надя.
В хате стояла суровая и торжественная тишина.
Мирон нарушил ее:
— Вот, Александр Демьянович, и приказ для нас… Теперь нечего нам и спорить. Вся наша работа каждому понятна.
По памяти, по коротким записям еще раз проверили все слова. Говорили, обсуждали, намечали смелые планы.
5
Когда фронт отодвинулся от городка далеко на восток, произошли некоторые перемены в комендатуре. Майор с коричневым пятном на щеке был отозван. Потому ли, что он числился в действующей армии, или потому, что не подходил к постоянной комендантской службе, где нужны иные навыки, иные способности. Он не мог ничего поделать с тем, что происходило на шляхах и проселках. А происходило там нечто непонятное. Армия давно прошла вперед, газеты и радио ошалело кричали о победе. А тут совсем не видно этой победы.