В город нахлынули эсэсовские команды. За столом в кабинете коменданта засел штурмфюрер Фридрих Вейс. Высокий, нескладный, он с педантической точностью являлся в кабинет и сразу же принимался за дела.
Когда Вейс появлялся на улицах городка, они моментально пустели. Вейс знал, почему так происходит.
Он уже провел несколько публичных экзекуций, или, как называл он, приемов разумной профилактики. В дни экзекуций Вейс особенно был оживлен и подвижен, и каждый из подчиненных заранее знал, в какой момент господин начальник вспомнит о своем дорогом дедушке.
— Вы понимаете, господа, у меня был дед, чудесный старик, лекарь! Он всегда говорил: больному организму в первую очередь необходимо кровопускание… Оно вылечивает ото всех болезней. Это отличнейшее средство, оно стоит всей остальной медицины.— Комендант восхищенными глазами обводил своих молчаливых помощников, младших офицеров, фельдфебеля, солдат, полицейских. Те почтительно соглашались с господином начальником и быстро, старательно заканчивали то или иное дело, порученное им.
Вейс не любил возражений. Он привык к льстивым взглядам, к услужливым подчиненным, готовым на лету подхватить мысль начальника. Таким он был всегда — на улице, у себя, в тесных комнатках комендатуры. И только в одной комнатке отступал от своих неизменных правил. Это была комнатка переводчицы, посещением которой он заканчивал ежедневный обход своих служащих. Входил сюда мягкими неслышными шагами, и маленькая переводчица всегда вздрагивала, когда к ее плечу прикасалась рука начальника.
— Не пугайтесь, не пугайтесь, мое дитя! Я же вас не вешаю,— вкрадчиво повторял он свою неизменную шутку, которую считал необычайно тонкой и остроумной.— Работаете? Вот и хорошо. Чудесно, чудесно! — И Вейс бросал выразительный взгляд на длинного рыжего ефрейтора, сидевшего тут же, за столом бюро пропусков. Тот поднимался со скамьи и, вытянув руки по швам, выходил из комнаты, ступая так осторожно, будто шел по тонкому, хрупкому льду.
Отношения коменданта и переводчицы были не совсем обычными. Маленькая, нежная девушка, с виду еще совсем подросток, сумела поставить себя так, что комендант чувствовал себя как-то непривычно связанным в ее присутствии. От его обычной грубой развязности, бесцеремонности не оставалось и следа. Когда он попробовал однажды взять ее фамильярно за талию, она так решительно отвела его руку и так взглянула на него, что он оставил свои попытки и растерянно промычал:
— Откуда вы взялись такая? Гм…— подбирал он нужное слово.— Ну, как бы сказать? Суровая… недотрога такая?
Переводчица посмотрела на него — в ее глазах, глазах зверька, попавшего в клетку, еще горели острые, колючие огоньки, а на губах уже появилась напряженная и вместе с тем мягкая улыбка, озаренная ярко вспыхнувшим румянцем. И еле слышно она прошептала:
— Я вас прошу, господин комендант, прошу: не нужно… Никогда не делайте так…
— Но почему же? Я, как начальник, не хочу вам никакого зла. Я вас освободил из тюрьмы.
— Вот именно, из тюрьмы…
— Что же тут такого? И освободил… И вашу мать освободил. Вы ни в чем не были виновны перед Германией, перед великим фюрером! — Он говорил уже почти возвышенно, но быстро спохватился, начал говорить проще, ласковей.— Вы понимаете, мне нужна была хорошая переводчица. Хорошая. И красивая… Я люблю красивых. Я люблю аккуратных, приветливых служащих, если это женщины…
Она молчала.
— Разве вы… Ну… разве вам приятней было разделить судьбу тех, которых мы вместе с вами сняли с поезда?
— Выходит, они были виновны в чем-то, как вы говорите, перед Германией, что вы их…
— Не всех, не всех. Знаете что, маленькая, я никогда не отчитывался перед такими вот, как вы. Но должен сказать: тут ничего не поделаешь… Война. Для меня не важно, виновны они или нет. Я заботился, чтобы врагов было меньше. Это важно для моей родины, для великого дела фюрера, для истории.
И, почувствовав, что снова сбивается на привычный официально-торжественный тон, сделал небольшую паузу, усмехнулся.
— Говорю, не всех. Многие из них живут. Разумеется, работают. Работа — основа жизни, основа могущества нашего государства. Мы имеем право на их труд.