Так началась новая карьера Клопикова.
Несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, был он ловкий и подвижный, как ящерица, изобретательный'' «по части искоренения врагов немецкой нации и новой Европы». Ходил неслышно, как кошка, говорил с начальством умильно-вкрадчивым голосом, и в узеньких глазках светилась такая преданность и благожелательность, что Вейс отзывался о нем с восторгом:
— Этот старый человек стоит многих молодых. Он, мой милый Кох, стоит вашего взвода жандармов. Это чудесный работник. Моя находка!
И когда Вейс бывал в особенно хорошем настроении, он приглашал Клопикова в свой кабинет и угощал чаркой-другой отменного коньяка.
— Из собственных рук изволили поднести мне чарку… Пейте, говорят, и я с вами выпью за ваше здоровье.
Значит, за мое здоровье. Это понимать, чувствовать надо. Потому как я все могу и в большие начальники поставлен… Значит, доверье. И если какой-нибудь дурак будет делать мне не по вкусу — не потерплю! Не спущу! Шкуру с живого сдеру! Очень даже просто! — важно говорил он своим полицаям, направляя их на то или иное дело или просто приучая к порядку, к службе.
6
Больница стояла километрах в двух от городка, на опушке молодого сосняка, за которым начинался густой бор. Несколько деревянных домов, летние бараки, кирпичное здание, где помещались разные хозяйственные службы — кухня, склады, кладовки,— все это входило в больничную усадьбу, отгороженную от поля аккуратным дощатым забором. Со стороны леса никакой ограды не было, и молодой сосняк до войны служил больничным парком, в котором прогуливались выздоравливающие больные. А наиболее здоровые ходили и в бор, который тянулся отсюда на десятки километров на юг и на восток.
Места кругом красивые, живописные. На запад, до самой реки, бескрайние луга с густыми кустарниками по оврагам, по берегам маленьких речушек, по старому руслу реки. На севере виднелся городок, огромный железнодорожный мост через реку.
Правда, он теперь разрушен, там шла горячая работа. Гитлеровцы старались как можно быстрей восстановить мост, ведь им приходилось сейчас переправлять грузы по наведенному временному мосту, который был на шоссе, и снова грузить их на другом берегу на платформы, в вагоны, чтобы направлять дальше, на восток. Это задерживало движение, нарушало все планы. А главное, скапливалось столько эшелонов на правом берегу, что их негде было разместить — все ближайшие полустанки забиты до последнего тупика. Докучала советская авиация. Несколько налетов нагнали такого страха на фашистов, что они не осмеливались днем ставить близко эшелоны, торопливо разгружали их по ночам и гнали порожняк назад. Грузы маскировали.
Когда появлялась советская авиация, все обитатели больницы подходили к окнам, чтобы посмотреть на очередной «спектакль». Доктор, который, казалось, вечно куда-то торопился и которому вечно некогда, выходил в такие минуты на крыльцо и подолгу смотрел, как тянулись к ночному небу разноцветные бусы зенитных снарядов, рассыпались зелеными или красными веерами пулеметные очереди. Вглядываясь в черное неподвижное небо, он напряженно ловил каждый звук. Услыхав нарастание знакомого басовитого гудения, озабоченно проходил под окнами.
— Эй, кто там курит, кто там спичкой чиркает? Пристрелю! — покрикивал он.
В окнах тихо посмеивались над страшными угрозами доктора, за всю свою жизнь не державшего в руках другого «оружия», кроме своего потертого стетоскопа да разных хирургических инструментов, при помощи которых он сам делал несложные операции.
— Это, Артем Исакович, глухой наш закурил, он ничего не слышит…— говорил кто-нибудь, чтобы каким-нибудь образом оправдать палату перед доктором. В палатах лежали разные люди. Много было раненных на окопных работах, во время бомбежек.
Были в палатах и раненные за последние дни полицейские, привезенные сюда из города, из соседних волостных управ и гарнизонов. Некоторые стыдились смотреть доктору в глаза. Другие пытались покрикивать на него, предъявлять чрезмерные претензии, требуя лучшее белье, лучшее питание, даже угрожали полицией, комендантом, если доктор не поставит их в лучшие условия по сравнению со всеми этими мужиками, которые гниют тут, не подыхают.
— Мы от партизан потерпели, имеем заслуги, мы требуем! Мы не кто-нибудь, а служба порядка!
Выведенный из терпения доктор взрывался не на шутку и, стуча кулаком по столу или тумбочке, кричал на всю больницу: