А про Ваньку уж третий год вестей никаких… Тоскует по нему душа… Хоть бы разок еще свидеться, да чем живет узнать… Помнит ли свою соседку лохматую, что свистульки на заднем дворе лепила? Да, вся жизня его из-за нее, Нежданки, под откос пошла… Простит ли то? Али гневается? Где ж сыскать его, чтоб узнать, что на сердце?
Матушка Макошь, помоги!
Раньше она Шульгу понять никак не могла, как в Морицу-мокрицу влюбиться можно, да грезить годами о девке спесивой, ничего толком о той не ведая.
А сама? Кого она, Нежданка, любит? Разве можно о двоих сразу грезить, да так по-разному?
В начале осени вернулись княжичи в терем повзрослевшими да окрепшими. Мальчишки возмужали заметно, еще разуму набрались. Славка такой румяной красавицей с хутора воротилась, похорошела да вытянулась, волосы ниже плеч отпустила, что даже Морица не признала ее сразу.
Коркутхан лишь увидел лунную девку на крыльце с кузовком лесных ягод в обнимку, так кнут, что держал в руках, переломить попытался — яростно, отчаянно. Не поздоровался, молча мимо прошел. Ударил за углом в поленницу, в кровь руку сбил, только тогда чуть легче стало.
Ни дня не прошло, чтоб он об девке не думал. Все в душе она подняла с самого дна, все с ног на голову перевернула, взбаламутила, лунным светом озарила да исчезла в дальних лесах до середины листопада.
Смирился вроде уж ханский сын со своей злой судьбиной. Обещал он князю Владивою гостем в терему жить, на родину в степь не рваться, да честно до сей поры Коркут слово держал… А тут остро неволю свою почувствовал — как крылья степной птице подрезали.
Кабы был он свободным, что прежде, позвал бы Славку женой в богатый свой шатер, осыпал бы ее каменьями драгоценными, мехами ложе устелил… Всю бы степь ей под ноги бросил, алые маковые поля показал до самого неба… Она, чай, и тюльпанов никогда не видала, не дышала костром в степи…
А что теперь? Что он, пленник, предложить лунной красавице может? Чужак он для нее, слуга княжеский, что из милости четвертый год в терему живет. По чужой земле Коркут ходит да думает уж на чужом языке… Только степь все сильнее назад тянуть стала, манит свобода, качается дымкой у горизонта, да высокая крепостная стена не пускает…
Лучше бы уж убил его князь тогда в честном бою. Один раз бы острую боль пережить пришлось. А так от взоров девчонки дыра в степном сердце все больше расползается, да, ничем уж ту прореху не залатаешь… Как пережил разлуку в два месяца сам не помнит. Каждую ночь она к нему приходила в рубашонке, сотканной из лунного света, улыбалась смело, глаз не отводила…
Дождался, не сдох, как пес, от тоски по девке, а дальше что?
Глава 49. Баллада про ведьму и срыв Коркутхана
Осень заливала терем холодными дождями. Через две седмицы такой непогоды поле для верховой езды превратилось в болото. Лягушки по кромке не квакали исключительно из-за холодины — в зиму уж спать на дно залегли.
Коркут мрачно ходил из угла в угол, не зная, чем себя занять. Каллистрата выводил на недолгие прогулки, чтоб не застудить золотого коня. С княжичами все занятия пока отменились. Метать с детьми кинжалы в терему княгиня не дозволила. А на улицу, понятное дело, Олега с Игорем никто в такой дождь не выпустит.
В прошлом году Коркутхан с Прозором за нардами такие хмурые дни коротал, а нонче никто нарды да шахматы даже из чулана не доставал.
Ожега уж, поди, две рощи на бересту перевел да исписал все убористым почерком. Пока Прозор со своими малиновыми предателями разберется, берез в княжестве заметно поубавится.
Морица от осенней грусти и тоски взялась песни слагать. Гитару ей в княжестве не сыскали, так она гусли старые за струны щиплет. С утра до вечера воздух сотрясает. Как на нервах у всего терема играет, да терпят уж тот каприз из последних сил.
Коли к дождю ледяному беспросветному еще княжну Морицу злющую разъяренную добавить, то уж совсем невыносимо станет. Поэтому никто ей не перечит, даже собак сторожевых подальше убрали, чтоб не подвывали тем песням жалобно.
Все живут надеждой, что, истязание гуслей, как любое увлечение княжны, долго не продлится.
Поет она каким-то визгливым тоненьким голосом:
— Буду балладу слагать, длииииинную, о любвиииии…
— Будешь, ага-ага, — поддразнивает ее нянька, сидя с княжичами в соседней горнице.
— Буду я… Oui-oui-oui! — на горланский переходит княжна.
И так она «Уи-уи-уи!» вопит, будто поросенка на заднем дворе режут. Олег с Игорем хохочут, ладошками закрываются, чтоб сестрица не услыхала.
Вздыхает Морица долго, гусли без дела щиплет, молчит. Все уж затаились, продолжения ждут.