Еле оторвался он от нее, да исполнил желание. Принес снега с улицы, растопили в ведрах у печи, долго ждали, пока вода нагреется, жевали мясо холодное. Смеялись даже…
Тканины какие в сундуках сыскал, тоже у печи прогрели да на шкуры на полу бросили.
А потом…
Потом позволила она ему снять с себя черно-белый костюм скомороха, все снять позволила… Долго в воде плескалась у печи, пока луна не взошла. Скинул он с плеч своих узорный шелк, и она сама притянула к себе ханского сына, дикаря степного.
Унес он ее на черные шкуры, покрытые белыми простынями, да любил жарко. Было то в самую черную ночь посреди белоснежной зимы. И в этой избе на краю миров, на перекрестье звериных тропок снова смотрела она ему прямо в глаза, ничего не стыдилась.
Еще до рассвета оба они страшно захотели есть, так проголодались, что заставили себя из-под шкур выбраться. Начали греметь посудой у печи, кашу пшенную варить, мясо тушить да смеяться… Отчаянно смеялись по пустякам до слез, как в последний раз вдвоем смеются.
Потом притихла Нежданка, подошла к морозному окну, да стала смотреть сквозь белые узоры в черную ночь. Ничего там не видать, а она все смотрит, подбородок запрокинула, головой качает…
Подошел он сзади, укрыл нагие плечи шубой бархатной темно-голубой. До самого пола бархат тяжелый упал.
Вот же дурак какой — не добыл в деревни тулупа крестьянского, чтоб до Медоваров ей спокойно дойти. Да, все одно — не выбраться им отсюда…
— Где луна? — спросила, не повернув головы.
Не понял он, об чем это? Наклонился, чтоб поцеловать в ушко.
— Луну покажи, — снова об своем она. — Ты чувствуешь, где луна?
— У меня в руках, — крепко он обнял ее за стан, к себе прижал. — Ни за что не выпущу.
— Нет, — рассмеялась. — На стекле покажи, где луна в небе прячется.
Да, что ж она от него хочет? Ничего не понять…
— Пальцем просто в узоры тыкни, где луна по-твоему, — обернулась она к нему хитро. — Проверить тебя хочу.
Какие-такие еще проверки меж ними? Ничего уж он не понимает. Ткнул пальцем в скло наугад.
Поймала она его руку да держит, ждет, когда морозные узоры от тепла под пальцем растают. Потом сама свой пальчик к стеклу приложила, ниже гораздо да правее. Тоже стоит ждет. Капелька уж, как слезинка, вниз побежала., только тогда она руку свою от окна убрала и его палец в сторону отвела.
Чернота за его пятном на стекле проявилась, ночь беспросветная в избу черным глазом заглянула.
А у нее подтаявшее пятнышко на морозных узорах ярко луной засияло — точно с первого раза угадала, где луна прячется. Да как?
— Почто нам луна в снегу? — в ухо ей жарко зашептал. — Покажу я тебе, как тюльпаны цветут до самого неба, как табуны диких коней в степи за горизонт уходят, оберну стан твой шелками, драгоценными каменьями осыплю с ног до головы, ступать будешь по лепесткам… Любимая моя…
Ах, как сдавило у нее сердце изнутри, куда-то вбок к ребрам прижало, и воздух в избе враз весь закончился…
Вырвалась из рук его, к двери побежала… Распахнула ее во всю ширь, начала морозное небо, звездами пересыпанное, глотать жадно, да остановиться не может. Совой кричит, зайчонком рыдает, рвутся из нее чужие голоса, раздирают изнутри душу в клочья…
Отшатнулся он в ужасе, побледнел, слова вымолвить не может… Ведьма лунная, не девка… Околдовала его на погибель, за собой в леса увела…
Глава 60. Оглушительно тихо…
Плеснул он ей в лицо ледяной водой, да пуще прежнего та кричит. Ярость его обуяла, от того, что неподвластна девка ему, не знает он, что с ней творится, да как с тем совладать.
Раньше бы просто сдавил горло, шею свернул, чтоб замолчала. Да, не сумеет уж так — рука не поднимется. Любить научился.
Потом зачерпнул еще воды, теперь напоить вздумал. Отмахнулась с силой, разбила кружку об печку. Вдребезги!
Тогда зажал он себе уши, чтоб не слышать дикие крики, но от них все одно в избе не спрячешься. Накинул узорный кафтан да и вовсе в лес убежал.
Она успокоилась сама еще до рассвета. Всхлипывала долго, у окна сидела, его ждала. Потом замерзла, спать захотела — сил совсем не было. Заползла под черные шкуры. Там запах его степной остался — дурманит, сил нет, не надышится им никак.
А потом побежали табуны за горизонт, распускались в ее снах цветы диковинные, шелками чужая земля под ногами стелилась…
Проснулась Нежданка поздно, в избе уж светло стало.
— Коркутхан, — позвала.
Да, никто не откликнулся.
Долго сидела на полу, укрывшись шкурами, волосья прибирала да чудно в узлы путала. От каждого шороха вздрагивала. Решила снова кашу варить, мясо копченое ломтями нарезала, его ждала.