Вспомнила не сразу, что спать уж медведи должны до весны. Совсем запамятовала, как в природе заведено. Плясал Гуляш со скоморохами и зимой, и летом. Как уж он на воле? Сумеет ли приспособиться? Али снова к людям прибьется? Только бы уж добры они к нему были…
А Шубейкин как? Недолго совсем медвежонок со скоморохами пробыл, чай, хоть он не забыл, как на воле жить? Нашел косолапый приют на зиму, убаюкали Шубку метели?
Коли медведи уже спят в лесу, тогда Нежданка… Хоть к волкам пойдет! Кого на пути из зверья встретит, всем рада будет. Как же страшно совсем одной остаться, для всех чужой по свету бродить.
И мать ее не ждала, и отец сквозь Нежданку смотрел. Ванька исчез навсегда, да Коркутв лесу бросил. Из-за того обиднее всего да больнее, если рассудить. Он один из всех в любви ей признавался, кричал о любви.
Чтоб его спасти, она из терема сбежала, когда жизнь ее хоть чуточку налаживаться стала. А он бросил ее так жестоко — зимой в лес завез, да одну без теплой одежи оставил. Даже словечка на прощания не сказал…
Лишь на пару деньков чувств у него не хватило. Разве уж бывает така короткая любовь?
Видать, совсем нельзя ее, Нежданку, любить. Не для счастья, поди, она рождена, а на мучения, на верную погибель…
Может, хоть совы, волки, лисы да вороны примут ее к себе? Пусть ненАдолго, а все же не одна помрет, будет кто живой рядом. Потому как жить так уже невмоготу. Долго она с судьбой злой боролась, да всему предел наступает. Закончились силы.
Шла и шла она одна через снега. Заливалась слезами горючими, от того стыли щеки. Да быстро вымораживал сердечную водицу лютый ветер — ничего не оставалось, как душу изнутри продувал.
Думы тяжкие, жестокие сознание путали.
Несколько раз чудилось Нежданке, что видит она горящие глаза волков в темноте, один раз даже цельну стаю среди елок приметила, да все куда-то девались потом. Неужели, даже волки лютые голодные ее стороной обходят? Даже на добычу лютому зверю не годится?
Странно так снег сегодня ночью падает — справа хлопьями густо летит, дальние горки укрывает, слева над топями вьюги да метели кружат, ивовые кусты к земле пригибают. Пока не спустилась с холма, хорошо видать, что на болотах делается.
А вот прямо над Нежданкой теперь и снежинка не пролетит, и ветерок не дунет. Получается, даже буря снежная ее стороной обходит, с собой не берет. Буря — злая нянька, да быстро убаюкает.
В чем же провинилась Нежданка перед богами, что бросили ее совсем одну?! Даже смерти скорой никак не сыскать.
Да, сама уж знает, в чем виновата. Кто ж такое девке простит, что давеча с Коркутханом…
Все, нет сил дальше идти. Как вспомнила очи черные, слова его страстные, подкосились коленки. Здесь уж тогда и останется. Упала Нежданка в снег, зарыдала горько.
Темно сталось давно. Да, луна все ж таки ярко сияла в тот вечер, снег под луной серебрился. А тут как темная тень сверху упала, тучей косой наползла, последние искры света на снегу погасила. Или ослепла уж Нежданка от слез, все глаза выплакала?
Подняла она личико зареванное в синее небо. Хочется хоть разок еще взглянуть на Матушку Макошь да попрощаться.
А там… Там огромный седой медведь над ней встал, лунный свет, ветер и метель собой загородил.
Вот уж и конец ее пришел. Даже лунного света для нее боги пожалели, последний взгляд на звезды великанским медведем заслонили.
Чай, прогневалась на нее Матушка Макошь, сильно осерчала, не хочет с Нежданкой и прощаться, к праотцам проводить.
Наклонил тем временем медведь свою огромную башку и стал лбом о бархат платья тереться. Силы в нем столько… Захотел бы — в миг девчонку разодрал.
А он так бережно толкает ее наверх, чтоб в снегу не сидела, вставала и дальше шла.
Дыхание у него ледяное али вовсе никакого нет — не разобрать уж. Пар из пасти не валит, как у живого зверя на морозе. Да, кто ж он тогда? С неба звездного сошел, не иначе…
Неужели хочет медведь, чтобы шла она дальше, чтоб продолжала свой путь? Получается, и звери дикие лесные принять ее к себе не хотят? И тут она всем чужая? Даже помереть на холме не дадут и отсюда прогонят?
Куда же ей теперь?
— К людЯм меня толкаешь? — прямо уж у лобастого медведя спросила. — Нельзя мне даже помереть в лесу?
Качнул он косматой башкой да толкнул ее посильнее — в ту стороны, где дальние трубы безвестной деревеньки в небо дымят.
— Горе я всем несу и погибель, — грустно призналась. — Нельзя мне в деревню, ведьма я злая, не иначе. Кого хошь погубить могу. Да, и сама жить счастливо так и не научилась… А зачем жить тогда без любви, без улыбок да без надежд?