Жили бабки-колдовки далеко: Липонька — на болотах, а Кокошка — в дальнем лесу — даже идти туда Сороке было боязно. А гнус? А трясины? А медведи да кабаны? Вдобавок черти с кикиморами, мавки, ауки…
Щекочиха, пусть и старая, неопрятная, дымом горьким прокуренная, жуть, как до денег охоча, да чулки вязаные полосками наизнанку носит, все равно уж с ней проще сладить, только рубликом позвени. Ну, и бежать до Щекочихи — всего-то четыре двора, да через мосток и под горку. А на опушке леса у дома бабки из страшного — только красные мухоморы да яма помойная вонючая. Ну, и еще череп коровий с рогами на столбе приколочен, как полагается, паутина седая меж кустами с волчьей ягодой развешана. Так то — просто, чтобы мальчишек глупых пугать. Ибо, не фиг — как говорится…
Сотворила Щекочиха обряд свой колдовской. Бересту с именем Власа спалила, пепел меж пальцами растерла, на полу земляном затоптала. Плюнула сверху, отвара ведьмачьего плеснула, три капли крови Сорокиной с ножа уронила в лужицу да снова все затоптала.
— Свари кашу крутую с изюмом сладким да иди в избу к Власу, как отец его к старшей дочери за реку уедет, — наставляет Щекочиха девку — перестарку.
Сорока головой кивнула, запомнила.
— А вдруг не уедет? — икнула она.
— Уедет, то моя забота, — отмахнулась Щекочиха. — Не перебивай.
Сорока послушно кивнула.
— Днем иди, пока Влас в поле боронит, ничего не бойся, — бабка продолжила.
Сама глиняную плошечку махоньку Сороке в руки подсовывает:
— Мед тут цветочной на крови твоей замешанный, не забудь им губы помазать, когда — потом скажу.
Сороке боязно, да снова кивает.
— Войдешь в избу, детей кашей угости по-соседски, да смотри, чтобы все отведали, хоть по ложечке — Щекочиха уже новое задание обсказывает.
— Потом сбитень на меду завари, да поторопись, пока Влас с поля не вернулся, — бабка далее наставляет. — Корицу, гвоздику щедро клади — не скупись, травки моей туда тоже подсыпь, гвоздика все другие запахи и вкусы перебить должна.
Сорока запоминает — пока вроде несложно все.
— Напои детушек, вели им спать ложиться, — Щекочиха уже к следующему переходит.
— А коли не захотят спать? — испуганно спросила Сорока.
— Если сбитень правильно заваришь — захотят, уснут крепким сном до следующего утра, — не понравился вопрос бабке, зло ответила.
Сорока вздохнула:
— Все выполню, как скажешь.
— То-то, — Щекочиха пальцем пригрозила и продолжила. — Как Влас с поля вернется, его тоже той кашей накорми, сбитнем напои.
Бабка говорит, а сама травки какой в мешочек насыпает, завязала шнурочком и в руки гостье сует.
Боится уже Сорока, что перепутает все, собьется.
— Дитям малым по полкружки наливай, а за Власом смотри, чтоб до донышка выпил. Запомнила? — Щекочиха строго спросила.
— Кашей детушек угостить, сбитню наварить, травки насыпать, Власа до донца напоить, — все верно повторила Сорока. — А когда мед по губам мазать?
— Не перебивай! — прикрикнула бабка. — Дальше самое сложное, внимательно слухай, — Щекочиха палец костлявый вверх подняла.
— Как начнет Власа в сон с травы клонить, на постелю его веди, раздень и уложи. Вот тогда губы себе в меду намажь, свою одежу скидай да рядом ложись.
— Ой, матушки мои, — всплеснула руками девка. — Соромно.
— Соромно в двадцать шесть годков с девичьей косой по деревне ходить, — жестоко напомнила Щекочиха.
Гостья носом шмыгнула с обиды, да смолчала.
— Лучины все загаси, чтоб темно в избе было — то важно, — Щекочиха подробно все обсказывает.
Сорока кивает.
— Начнет он тебя в ночи Даренкой кликать, не спорь, отвечай только: «Да, мой ясный» и по волосьям гладь. Справишься? — Щекочиха прищурилась.
— Справлюсь, — Сорока свекольным цветом залилась, да и на это согласилась.
— Утром встань пораньше, умойся, нарядись, завтрак на всю семью приготовь, проснутся — накорми и улыбайся всем, Власу не перечь, детушек нахваливай, — бабка уже зевает, как ей скучно такие простые вещи девке растолковывать.
— И тут справлюсь, — Сорока кивает.
— Ну, значит, тогда все и сладится, — снова зевнула Щекочиха. — Ступай ужо.
— А… — Сорока главное спросить хотела, да стеснялася. — Под венец когда?
— Ежели за две седмицы не позовет, то скажи Власу, что тяжелая ты, — тогда точно сбудется, он мужик совестливый. — Щекочиха уже подталкивала девку на выход.
— А коли обман мой вскроется? — не унималась Сорока.