Ему вона — крыши чистить надобно, а то завтра, не ровен час, князю еще сосулька в лоб прилетит, али служилых людей снегом накроет, как давеча.
На следующий день добился Прозор создания нового отряда в своем подчинении. Набрали двадцать шесть человек проворных ребят, чтобы снег с крыш в терему счищали. Шились им уже малиновые сюртуки короткие с золотыми петлями для страховочных веревок — значит.
Озар вернулся в трактир «У Сивой кобылы» в полночь-за полночь. Хоронился до этого под чужой крышей, где огурцами солеными торгуют, — непогоду пережидал. Не хотел, чтобы барабан градинами побило.
Ванда как увидала мальчонку задрогшего, так велела баню топить. Скоморохи обрадовались, все тоже париться засобирались.
Вот же еще одна напасть на Нежданкину голову обрушилась — как ей от той бани отговориться, не может же она с мужиками туды пойти.
«Думай, голова! Вари-вари, чугунок!» — сама себе шепчет девчонка да шоколад глотает.
Дождалась Неждана, пока баню растопят жарко, а потом как закричит:
— Нельзя мне в баню! Задыхаюся от пара! Помереть там могу — мамке лекарь наказывал. Мне бы ушат теплой водицы да полотенечко, и на том спасибо!
Страсть ей как в баню хотелось, но тут уж, коль мальчишкой назвалась, либо баня — либо дружба со скоморохами.
«Интересно, как там Ванька? — думала она, засыпая. — Куды подался?»
Потом представила, что Ванька тоже до скончания веков будет в маске скоморошьей плясать, — так даже развеселилась почему-то. Встретятся где-нибудь на постоялом дворе лет через сто, она постучит в барабан колотушкой — знак подаст, а он башкой мотнет — колокольцами на колпаке звякнет. Так и не скажут друг друга ни словечка, не признаются, чтобы от погибели спастись, друг друга не выдать.
Наверное, правду люди, говорят — ведьмино отродье она, Нежданка, — всем беду несет. Один единственный друг за всю жизнь объявился, и тот чуть голову за нее не сложил. Будет теперь от княжьего гнева бегать, будет гореть земля у него под ногами…
А тятька? А дедусь? И пожар… И братьям, поди, достанется, за то, что ее защищали, с оружием пошли против княжьих людей. Добросвета, мож, казнят за то, что свистульками торговал.
А дети Сорокины, все ж ей, Нежданке, они тоже родные по тятеньке, теперь вот тоже из-за нее без отца остались, без дома родимого. Когда еще их Сорока сможет в избу к Галке забрать? Чай, весной только, как потеплеет… Да, как жить-то она будет без Власа, без барышей со свистулек?
Забился Озар в самый уголок коморки, отгородился от других скоморохов барабаном, сопит, да не плачет. Не хочет в себе девчонку выдать, да боится в припадок опять сорваться.
Глава 26. По долам и весям, или Морица-мокрица скоморохов прогнала
На следующий день, когда должны были казнить младшего конюха Ивана, выступление скоморохов на площади перед теремом неудачно прошло.
Народ, который ужО настроился посмотреть, как палач станет головушку рубить, посчитал себя обманутым, коли обещанной казни не получится. Начали свистеть и возмущаться. Прозор на княжеское крыльцо вступил, доложил, что палачу уж за работу уплОчено, и он срубит любую башку, коя еще хоть раз подле терема свиснет. Запрещает княжий указ любые посвисты, хоть в свистульку дуть, хоть через пальцы али сквозь зубы свистеть — про то срочно вторую часть указа сегодня дописали.
Стали люди в малиновых кафтанах с золотыми галунами, с золотыми шнуркам, да с золотыми пуговицами окружать площадь. А так как до этого почти каждый хоть разок свистнул, народ бросился от терема врассыпную, — как корзину с ягодами лесными кто подле терема опрокинул.
Осталось несколько человек, поди, глухие али бессмертные, — перед теми скоморохи и плясали, частушки пели. Головешками горящими подле деревянного терема запретили играться, так репой обычной Балуй с Шульгой перекидывались. Не успели еще и половины спеть, даже медведя не выпускали, как показалась из окошечка терема княжна Морица с недовольным личиком. Велела, чтобы мамки ее волю огласили, а все послухали.
Заорала тут с терема баба полоротая:
— Шо за деревенщина в Град понаехала? Да, как не соромно кривляться перед образованными людьми? На дворе ужО новый век, а вы все в бубны гремите да трещотками трещите! Песням и припляскам тем ужО, почитай, триста лет, а то и поболе.