Тут уж даже у Морицы лицо вытянулось — не ожидал никто такой прыти от молоденькой няньки — за спиной медведь обиженно ревет, на дыбы поднимается, перед лицом кинжал острый сверкает, а девка бесстыдная ханскому сыну в глаза смотрит, подбородок вверх тянет да улыбается.
Поняла уж потом Нежданка что сотворила, — навстречу Коркуту прыгнула, почти вплотную к степняку придвинулась, дышит тяжело, да, еще в этом платье соромном — все видят, как грудь ее вздымается да опускается.
Даже Коркут от смелости ее опешил, на шаг назад отступил — не привык он с такими девками, что с медведями хороводятся, дел иметь, — не постичь ему, видать, никогда светлой русской души да потемки на ее задворках.
— Славка, убегай, — захныкал малыш Игорь. — Прячься под стол!
Сам скатерть, петухами расшитую, задрал — место, куда прятаться показывает.
— Спасите Славку! — Олег малиновым, что за воротами стояли, закричал. — Сюда! Скорее!
Да, куды уж там докричаться.
Еще бубен какой-то тоненько на одной ноте звенит — нагнетает. Телепень спиной к медвежьим пляскам стоял — не видал, что творится, — знай, наяривает, бубном махоньким крутит — ледяное серебро меж рябинками рассыпает.
— Уберите медведя! — заревел Прозор скоморохам.
Жердяй бы и рад, да не знает с какого боку подступится. Кинжал острый у степняка до сих пор в руке зажат, высоко для удара занесен — боязно. Коркут, как поднял руку, чтобы медведя в сердце заколоть, так и стоит остолбеневший.
А девчонка что творит… Уловила Нежданка мимолетное смятение степного коршуна, да решила с ним поквитаться за давешнее. Схватила горсть малины с блюда у чашника-истукана и пошла с Гуляшей танцевать — тоже высоко руку держит, тянется медведь к лакомству, на задних лапах идет. Дает она ему по ягодке, а сама вместе с ним кружится вокруг Коркута — с места двинуться не пускает.
Тут уж все вроде поняли, что беды не будет, смотрят, раззявивши рты, что дальше станется, а кто и за вепрем в меду потянулся — на пиру все ж таки сидят. Лавку упавшую назад воротили да снова по местам рассаживаются. Уж заспорили, кто где сидел, — не до медведя стало. На пиру угощаться надобно, не шибко отвлекаясь, а то все перепела с брусникой перед твоим носом разлетятся.
Коркут замер — боится резкое движение сделать, чтобы медведь на девчонку не бросился. А получается, будто девка с косматым зверем в плен его взяли — заморочили своим танцем, ноги оплели, двинуться не дают.
Тут уж Жердяй подоспел, передала ему Нежданка косолапого, разжала ладонь да скормила Гуляше оставшиеся ягоды. Коркут, наконец, опомнился, да метнул со злости кинжал в ближайшую рябинку. Воткнулся клинок острый в дерево, задрожал — тут снова все ахнули.
А Нежданка развернулась к Коркутхану да взглядом на свой платок в траве показывает — подними, мол.
Прямо в глаза смотрит. И откуда та дерзость в ней взялась — сама не знает. Надышалась, поди, жаром степным. Очень уж прикрыться лебедями хотелось, да не наклоняться же ей самой в соромном платье за тем платком. А кого еще попросить?
Улыбнулся Коркут — скривил губы, взгляд от девки не отводит, присел на одно колено, платок, не глядя, поднял да протянул. Дернула она с силой, да ткань тонкая легкая долго струилась — из его жилистой руки в ее ладошку перетекала. И все это время они смотрели друг другу в глаза, никто взгляд не отвел.
Гости уж снова чарки поднимают, им не до страстей меж нянькой и княжьим пленником. Прозор скоморохам велел медведя к дереву подальше привязать и больше с ним к гостям не подходить. Белояру маменька пот со лба утирает. Не ожидал он красоты такой под платком с лебедями узреть. Да, и медведя испужался.
Морица притихла, губу закусила — много бы она отдала за то, чтобы на нее кто так смотрел, как Коркут в сторону няньки зыркает. А Славка — та совсем бедовая — с огнем играет. Ну, уж, поди, доиграется скоро.
Урюпа по началу не понял, почему Балуй ему рот зажал, когда скоморохи в няньке Озара разглядели. Не сразу признали, а — как с медведем в пляс пошла. Да, Балуй уж объяснил всем доходчиво, но слова те в бересту не нацарапаешь, не годятся они для книжек и через тысячу с гаком лет.
Весь вечер перед сном Славка рассказывала княжичам про то, как брат ее Озар скоморохом стал, как научился медведя не бояться да ее, сестрицу, научил. Вот уж бывает у людей такая жизнь, что любой сказки поинтересней да пострашнее. Шибко малые ее просили — уж откликнулась, рассказала Где правду не могла открыть — там уж присочинила.