Сзади степной дикарь на младшего брата князя набросился, локтем шею ему зажал, кинжал к горлу приставил. Одно только слово сказал негромко, отрывисто: «Уходи!»
У Белояра ноги со страху и подкосились. Вся эта туша расхристанная со спущенными портками на пол не грохнулась только потому, что Коркут за шею крепко держал. Он его и выволок из девичей спальни. На пол уж за дверью бросил.
— К мамке беги, уд застудишь, — так сказал, что повторять не пришлось.
Белояр уж припустил, торопился и спотыкался — доски в полу под ним трещали от тяжести. А ему казалось, что весь терем над ним смеется, хохочет в спину. На бегу тесемки на портках затягивал, губы дул обиженно. Все ж он делал, как Морица подсказала, старался, а ничего не вышло. Девки у нас просто еще не доросли до Цвелизованных традиций — деревня дремучая.
Прежде, чем уйти, Коркут все ж успел полоснуть по няньке взором бесстыдным. Замерла девчонка в рубашонке одной посреди горенки, шитье на груди комкает — прореху большую обеими руками прикрывает. Босая, — пальцы ей, видать, Белояр сапогом отдавил, — стоит Славка, как цапля, на одной ноге, вторую назад завела, да об лодыжку трет придавленные пальчики. Луна девке в спину светит, вся сорочка ее тоненькая — на просвет, да Славка об том не догадывается. Улыбнулся криво степной лихач, смерил взглядом красу нагую, да к себе пошел.
Уж сколько насилия над бабами Коркутхан видел во время набегов — не обсказать. И не удивишь его вроде голыми девками. А все ж эта какая-то необычная, не такая, что прочие… Али он сам другим в терему стал?
И в набегах не любил Коркут девок и баб силком брать — в родных избах, на глазах у родителей, у малых детушек, когда проклятия тебе сквозь слезы и кровь кричат. Других не останавливал — то их добыча, им с теми проклятиями жить, да недолго обычно выходило. Все равно ему как ханскому сыну тянули в шатер самых красивых пленниц. Ну, в шатре — хоть не на пожарище.
Не смотрел он в глаза, не спрашивал имена, не запоминал лиц и голосов. В памяти оставался только их страх, беспомощность и отчаяние, покорность рабская. Смелые раньше заканчивались, бились до смерти — до шатров не доезжали.
А эта, видать, тоже из смелых будет — давеча в упор смотрела, взгляд не отвела. Ровней мужчине себя считает, еще пугать его медведем вздумала. Хотелось ей прям там на месте шею белую свернуть, чтоб перестала улыбаться в лицо, подбородок не задирала выше терема.
Почему на помощь ей пришел, как крик безмолвный услыхал? — сам не знает. Брату князя из-за няньки кинжалом грозил, — чай, прознается мамка Белояра — Владивою нажалуется. И почто так рисковал, сам из милости живет? Не было на то у Коркутхана разумных ответов.
Лишь девчонка эта лохматая и нагая в рубашонке из лунного света, цапля длинноногая в терему, так и стоит перед взором — дышит тяжело, губы облизывает. А смотрит все равно смело, очи в пол не опустила. Как уснуть теперь?
Хотел бы он то изведать, каково это, чтобы девка не боялась, а любила — страстным огнем горела. Да, куда уж теперь… Любовь — то дар свободным и сильным, а он сам пленником живет — без шатра своего, без степи, без надежды в родные края вернуться.
Глава 44. Девчонка — из горницы, а шуба — из сундука
Нежданка поняла, что никто ее больше не держит, а она все равно задыхается. Ой, только не сегодня! Не сейчас совой ухать, медведем реветь! В терему гостей больше, чем рыб в реке. Ворота в садик закрыты, там малиновых в пять рядов Прозор наставил — что сети частые в омут кинул. Не улизнуть сквозь них даже такому тощему мальку.
Коли начнет она сейчас зверьем в терему кричать, поди, до утра не доживет — сразу в ней сбежавшую ведьму с Поспелки признают.
В этот раз приступ накатывал постепенно. Не так сильно она испугалась, как тогда на родном крыльце перед разъяренной толпой, но уже хотелось глотать жаркое летнее небо большими кусками. Есть у нее еще минуточка-другая, прежде, чем накроет, и не сможет она совладать с дыханием да закричит. Не продышится в этот раз, само не пройдет — уж понятно стало.
Укрылась платком прям поверх рубашонки разорванной, да босиком из терема на двор побежала.
«Макошь, матушка, смилуйся, помоги мне, Нежданке, еще разок, а то не выдюжу!» — просит про себя, а сама уж вдоль шиповника бежит, только пятки в лунном свете сверкают. И воздух жаркий на лету кусками рвет, а его все не хватает.
Кабы успеть в дальний конец терема, в темноту добежать, может, и спаслась бы. Там в клети держат хищных птиц для княжьей охоты. Сегодня и Гуляшу рядом привязали, подальше от гостей.