— Поняла.
Нет, она не понимает.
Вайолет требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и заговорить снова. Когда она это делает, слова выходят с запинками и невнятно.
— Я-я ... — глубокий вдох. — П-приятно было повидаться, ребята. У м-меня есть работа, т-так что... я-я должна...
— Увидимся. — Выдавливаю я, изображая скуку, но желая взять слова обратно.
«Не слушай меня, мать твою!» — хочется крикнуть мне. «Я бестолковый идиот!»
Мне должно быть стыдно за себя.
Мне не следует позволять ей уйти; она крутится на каблуках, подошвы ее поношенных коричневых ботинок нуждаются в замене так же, как и кроссовки Кайла.
Мы смотрим, как она быстро уходит, словно испуганный кролик. Ее бедро ударяется о стол в нескольких футах от меня, и я вздрагиваю, когда она потирает бок, огибает угол и исчезает в задней комнате. Я отмечаю: кабинет номер четыре.
— Ничего себе — Рекс заполняет тишину. — Чувак…
— Ты действительно бессердечный ублюдок, — заканчивает за него Оз, отодвигаясь от стола, чтобы встать. Он шуршит своим дерьмом, бросает ноутбук и книги в рюкзак, громко щелкая металлической застежкой. Его рука поднимается, указывая на кабинет номер четыре. — Ты собираешься просто сидеть здесь? Или ты пойдешь за ней и будешь умолять простить твою глупую задницу?
— Подожди, Оззи, ты куда? — В голосе Гандерсона слышится замешательство.
— Ухожу. Я не могу сидеть здесь и смотреть, как он самоуничтожается. Чувак нуждается в одиночестве, чтобы подумать о том, что это был чертовски плохой ход. — Он взваливает сумку на широкое плечо. — Ты поступишь мудро, если пойдешь со мной, Рекс. Оставь его в покое, в его жалкой компании. Очевидно, этого бедолага и хочет.
Бедолага? Бедолага? Он что, британец?
— Что за бедолага? — Рекс встает, собирая свое барахло.
Отлично. Кому они нужны?
— Это еще один способ сказать: «извини меня тупого засранца».
— Неужели? — Рекс, кажется, заинтригован. — Где ты это слышал?
Я слышу, как Оз пожимает плечами, их низкие голоса затихают, когда они уходят.
— Мы с Джеймс смотрели «Реальную любовь» в прошлые выходные…
Я сижу, глядя в сторону кабинета, в котором исчезла Вайолет, и хочу, чтобы они оба поторопились и ушли.
Так я смогу, наконец, последовать за ней.
Вайолет
Я успеваю дойти до кабинета, прежде чем слезы застилают мне глаза, словно прорванная плотина. Я вытираю их дрожащей рукой, сердито вытирая собственные щеки.
— Глупо, глупо, глупо, — повторяю я, холодные руки обхватывают мои щеки, чтобы охладить их, чтобы спасти то самообладание, которое могло остаться внутри моего разбитого сердца, прежде чем я вернусь и закончу свою смену.
Как неловко.
Почему он так поступил со мной?
Что с ним не так?
Я не понимаю.
Из всех людей в этом мире, к которым можно испытывать чувства, почему именно он и его глупая гордость?
Внезапно я вижу то, что все уже знали: Зик Дэниелс – бессердечный, хладнокровный придурок. Бессердечный – слишком мягкое слово что бы описает его отношение ко мне. Холодное, непроницаемое выражение лица, он даже не мог смотреть мне в глаза, трус.
Что ж, ирония в том, что я думала…
Я смахиваю рукавом еще одну слезу.
Браслеты на моем запястье звенят, недружелюбно напоминая об удивительном вечере, который у нас был. Я изо всех сил стаскиваю с руки дурацкий браслет с подсолнухом, дергаю его, слезы все еще слепят глаза.
Придурок.
Я тяну.
Придурок.
Тяну снова и снова.
Придурок, придурок, придурок.
Резкий стук в дверь заставляет мой позвоночник напрячься. Лицо Зика появляется в узком проеме кабинета, дверная ручка поворачивается, когда он протискивается в маленькое квадратное пространство, не дожидаясь, пока я приглашу его войти.
Грубиян.
— Чего ты хочешь? Я занята.
Очевидно, я ничего не делаю, только плачу и стаскиваю с запястья его дурацкий красивый браслет, и он это знает. Он осторожно входит и останавливается по другую сторону длинного деревянного стола. Его толстые руки складываются на груди.
— Вайолет.
Я надменно вздергиваю подбородок, проводя пальцами по щекам.
— Я спрашиваю: чего ты хочешь, Зик?
— Я... черт, я не знаю.
— Конечно. — Сарказм в моем голосе трудно скрыть.
Впервые в жизни я стараюсь говорить стервозным тоном, мысленно похлопывая себя по спине. Я отворачиваюсь к стене, чтобы не видеть его красивого лица — того, которое еще две минуты назад было таким бесчувственным и бесстрастным.