Потом, когда они лежали, покрытые одной простыней, прижавшись друг к другу, он сказал:
— Знаешь, а не попытаться нам устроить маму в дом для престарелых?
— Мне кажется, это было бы разумно, — отвечала Элизабет.
Но даже тогда это было нелегко. Он мимоходом, подчеркнуто небрежным тоном упомянул об их плане матери за неделю до того, как ее должны были выписать.
— Я вчера побывал там, — сказал он ей. — Прекрасное место. Уютное, солнечное. У тебя появится много друзей.
— Да, — кротко согласилась она. А потом заплакала — беззвучно, повернувшись лицом к стене, чтобы он не видел ее слез.
Когда он снова пришел к ней, она с восторгом сообщила ему, что может шевелить пальцами правой руки, и обязательно хотела, чтобы он сам убедился.
— Очень скоро ты совсем поправишься, — сказал он, чтобы доставить ей удовольствие.
— Да. И тогда вы можете рассчитать прислугу и я сама займусь хозяйством.
Он засмеялся, а она напряженно вглядывалась в его лицо, Но что-то мелькнуло в его глазах, или, наоборот, она не нашла в них того, чего искала, — во всяком случае, радость угасла и глаза ее подернулись пеленой, как бывает, когда человек умирает.
Она больше не возражала и в день выписки послушно позволила сиделке отвезти себя в кресле-каталке к автомобилю.
Чемодан с ее немногочисленными пожитками лежал на заднем сиденье, и она попросила набросить ей на плечи вязаную шаль, хотя день был жаркий. Деон помог сиделке посадить ее в машину, сложил кресло-каталку и убрал его в багажник.
Затем он повез мать в дом для престарелых, и, когда выезжал на шоссе, ему вдруг показалось, будто он правит катафалком.
Дорога шла мимо городской бойня. Он посмотрел на низкое здание и подумал о смерти, которая витает там. Смерть гуманная, во всяком, случае, хочется так верить. Все проделывается быстро, милосердно. И тем не менее это бойня, как ни объясняй и как ни приукрашивай. А место, куда он везет мать? Такая же бойня. Этот уютный солнечный дом, где высохшие старички сидят рядами и ждут, точно овцы, последнего удара судьбы. Разве не честнее и не лучше было бы воспользоваться методом мясника и даровать им смерть, вместо того чтобы вынуждать их дожидаться ее?
Его разум восстал против этой людоедской мысли. Одно дело теоретически обсуждать доводы в пользу эвтаназии, во не так-то просто сохранить объективность, когда жертвой должен стать ты сам или кто-то из твоих близких.
Еще комплекс зданий. На этот раз правление страховой компании. У главного входа стояла статуя, которая всегда вызывала у него отвращение: каменное уродство, изображающее лошадь и всадника. Рука всадника была вскинута, рот открыт — по-видимому, это означало, что он что-то выкрикивает.
А вдруг этот неподвижный человек на своем нелепом неподвижном коне кричит: «Стой! Одумайся! Она бы поступила с тобой так?»
Деон отогнал эту мысль, как глупую фантазию, и проехал мимо статуи, направляясь туда, где ждал дом для престарелых — белый, гигиеничный, среди аккуратно подстриженных газонов.
Деон заметил, что Питер Мурхед вопросительно смотрит на него.
Он взглянул на открытую полость грудной клетки в ровном прямоугольнике простыней. Там пульсировал правый желудочек, на котором он вскоре сделает разрез, чтобы залатать разбитое сердце Мариетт.
Всего лишь еще одна операция, напомнил он себе. Ты уже много раз их делал. Не взвинчивай себя. Забудь о доверчивых глазах — и о молодых и о старых. Забудь белые волосы и скрюченные пальцы руки, которые упорно стараются разогнуться и доказать, что они еще могут быть полезными. Забудь мать. Забудь веснушчатое курносое лицо и безотчетную беззаботную веру юности. Забудь Мариетт.
— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте. Я иду мыться.
Глава третья
Он почти машинально подошел к крайней левой раковине. Он всегда мылся у одной и той же раковины, точно так же, как всегда ехал из дому по операционным дням одной и той же дорогой и произносил по пути одну и ту же короткую молитву. (Ему представлялось — отец одобрил бы, что он молится, хотя вполне оценил бы ироничность ситуации: его сын, холодный рационалист, отвергнувший религию как бессмысленный самообман, обращается к ней за утешением в своих трудах во имя науки.) Доехав до больницы, он всегда ставил машину на одно и то же место, проходил через вход для «небелых», поворачивал налево к лифту и поднимался по лестнице стороной «Только для белых». Он следовал этому раз и навсегда заведенному порядку не столько из суеверия (хотя, честно говоря, было здесь и это — он опасался того, что могло случиться, если в одно прекрасное утро он забудет и по ошибке выберет несчастливый путь), сколько для вящей уверенности.