Старик замолчал, и Деон решил, что разговор окончен. Он сделал движение, собираясь уйти. Но тут Снаймен снова заговорил, уже более оживленно.
— Вас угнетает мысль о том, что мы вынуждены были сделать с этой малышкой. Но подумайте, ведь альтернатива операции еще более страшна: медленная, мучительная смерть. Опухоль захватила бы мочевой пузырь и прямую кишку — инфекции, кровотечения, язвы, окончательная закупорка кишок, непроходимость мочеточников. Нет, мой мальчик. Наш врачебный долг был абсолютно ясен. Сохранить жизнь и сделать ее сносной, насколько это в наших силах.
— Да, сэр, — сказал Деон. И тут же выпалил помимо собственной воли, опасаясь быть неправильно понятым, но не сумев сдержать порыва: — Чем я могу быть полезен, сэр?
— Гм-м? — Снаймен как будто был озадачен. Конечно, он понял его неправильно. А, все равно. Уши у Деона горели.
Но Снаймен сказал:
— Полезен? Вы хотите знать, чем можете быть полезны? Это вопрос не ко мне, мой мальчик. Только вы сами можете ответить на него.
— Да, сэр, — покорно пробормотал Деон. — Мне хотелось бы стать хирургом, сэр.
Старик широко улыбнулся.
— Я так и думал. Что ж, руки у вас хорошие.
— Но я не хочу просто резать, сэр, меня не это влечет. Это капитулянтство.
— Вот как? — Улыбка сменилась прежним ледяным выражением глаз.
— Я хочу работать в восстановительной хирургии, для меня не существует другой.
— Понимаю. — Снаймен снял очки, подышал на стекла и стал энергично протирать их. Без очков глаза у него казались неестественно большими. Он близоруко прищурился на Деона. — Ну и где же вы найдете такую хирургию?
— Операции на сердце, сэр.
Старик надел очки, кивнул и похлопал Деона по плечу. Для этого ему пришлось привстать на цыпочки.
— Ну что ж, дерзайте, мой мальчик. Учитесь делать операции на сердце. А там видно будет.
Было ли это его решение правильным? Еще годы учения, годы сравнительной бедности, а в конце пути маячил лишь нелепый вопросительный знак, состоится он как хирург или нет?
Иногда его мучили сомнения, а иногда он преисполнялся веры, что поступил совершенно правильно, что отступить теперь было бы катастрофой.
Но как проверить? Все это было слишком близко, он слишком долго жил этим, постоянно находясь во власти неестественного напряжения и лихорадочной радости. Нужно чуть отойти, взглянуть на вещи под другим углом, со стороны.
Вот бы уехать сейчас на ферму, провести несколько дней в вельде, поохотиться.
Но времени нет. Его теперь едва хватало на самое необходимое.
Под влиянием минуты он позвонил Элизабет Меткаф.
Слушая гудки в трубке, он думал, что и Лиз переменилась. После того воскресенья, когда они поссорились по дороге с моря. Странно. Он до сих пор не может вспомнить, с чего тогда все началось. В конце концов все уладилось, и они потом раза два-три встречались. Но между ними стояла обида, отчужденность — нечто новое, чего раньше не было. А может, так было всегда, просто он не замечал.
Он пытался убедить себя, что сам этого втайне хотел, что ее вечные перемены настроения и эксцентричность стали ему в тягость.
Так чего ради звонить ей?
Он поднял руку, чтобы нажать на рычаг, но в последнюю секунду заколебался.
Зачем звонить ей? Перестань — и она незаметно исчезнет из твоей жизни. Кругом столько женщин. Любая из сестер в больнице будет счастлива пойти с ним. А разнообразие украшает жизнь, разве нет?
Но мысль о том, что чьи-то другие глаза увидят ее наготу, чьи-то другие руки коснутся ее, вызывала жгучую злобу.
Может быть, только это? Ревность и ничего больше? Собака на сене.
— Алло?
Оживление в голосе Лиз сразу угасло, едва она узнала Деона.
Словно она ждала другого звонка.
Он ощутил еще большую ревность. Теперь он был уверен. Ему захотелось причинить ей боль — детское желание свести с ней счеты.
— Вот решил от нечего делать позвонить тебе.
Она не ответила на сарказм, что было необычно, просто бросила рассеянно: «Ах, так», и ему стало стыдно за свое мальчишество.
— Очень была занята последнее время? — спросил он с притворной небрежностью.