Люба стонет, подставляя бёдра, и сама уже толкается ему на встречу. Матвей подхватывает её темп, и наращивает скорость, сжимает её ягодицы, насаживая на себя.
— Матвей! — стонет Люба. — Да! Да!
Девушка под ним бьётся и кричит, выгибается, и у Матвея рвёт крышу от этих звуков. Он рычит, и тянет её за волосы, заставляя запрокинуть голову назад, и продолжает вбиваться в тугую, узкую плоть.
— Давай кончай, Неженка, — хрипит он, слегка хлопает по ягодице, — кончай!
И Люба вскрикивает и сдавливает его в последний раз, напрягается, кайфует, выдыхает стон, и расслабляется, и Матвей тут же кончает, изливается в презерватив, но не выходит из девушки, наслаждаясь отголосками страсти.
Он наваливается сверху, немного перенеся вес на локти. Ему нравиться чувствовать её жаркое, влажное тело под собой. Он слышит сбившееся дыхание, и упирается губами ей в основание шеи, целует и вдыхает её разгорячённый аромат.
Он не кончал так лет с двадцати, когда пришел с армии, и имел Катьку, тогдашнюю подругу, во всех позах, и на всех плоскостях.
Сердце до сих пор выскакивает из груди, а член не расслабляется, всё ещё стоит.
Что за чудо баба? Просто подарок на новый год!
Он с не охотой с неё скатывается, стаскивает презерватив, с члена, откидывает его на пол. Нащупывает ещё один, и тут же надевает его. Стояк каменный.
Он поворачивается к Любе. Она так и лежит, растянувшись на животе. Голова отвёрнута. Может, уснула. Он легко пробегает по нежной коже спины, пальцы обрисовывают упругие ягодицы. Она вздрагивает, когда он оглаживает внутреннюю сторону её бедра, совсем рядом с влажными складочками, чуть касаясь их.
— Одного не пойму, — бормочет Матвей, склоняясь над ней, — как ты с такой задницей, и мужика не можешь найти?
Она шевелиться и слегка отстраняется.
Ну, ну, пусть думает, что сможет убежать.
— Ты бы мог так не выражаться, — подаёт она приглушенный голос.
— Ой, а тебя это задевает, — усмехается Матвей, и разворачивает её к себе.
Обалдеть, она, что краснеет, хотя в полумраке и не разглядишь.
— Задница, у тебя Неженка, просто отпад, — продолжает он вгонять Любу в краску, — сочня, упругая, так и драл бы тебя сзади и в зад.
Она вспыхивает, и пытается отползти от него. Но Матвей подминает её под себя, и раздвигает коленом ноги, и удобно устраивается.
— И титьки твои просто ахуенные, — он убирает руки Любы, припечатывая их своей рукой, за её головой, и целует твердые горошины сосков, удовлетворённо услышав, как она ахнула.
— А уж между ног у тебя просто рай, Неженка, — и он толкается, и мягко скользит в неё. Люба выгибается.
Она вообще очень чувствительная, стоит только прикоснуться, уже вся тает, и скромность эта его прям, заводит, надо будет при свете дня посмотреть на её реакцию, на пошлые комплименты.
Он чувствует, как она сжимает его бёдрами, и поднимает их, навстречу ему. И он толкается в неё, погружаясь глубже, выбивая из её горла стоны, и просьбы быть быстрее. Он зарывается носом в изгибе её шеи и стискивает в объятиях так крепко, что у неё сбивается дыхание. Вколачивается в неё, как сумасшедший, чувствуя отклик её тела, слыша, как она шепчет его имя.
— Ох, Люба, как же ахуенно! — шепчет он ей, продолжая таранить её.
— Да, да — стонет Люба, — мне тоже!
А за окном сверкают фейерверки, и горит полная луна.
5
Я открываю глаза, и потягиваюсь, тело тут же отзывается болью в мышцах. Словно по мне каток проехал, особенно внизу, всё трепещет, и дрожит.
Да, каток по имени Матвей, по мне проехался знатно.
От воспоминаний о бурной ночи, у меня горят щёки. Он не останавливался почти всю ночь, имел меня в разных позах, да так, что за всю мою сознательную, интимную жизнь, как никто до него.
Да что там, у меня до него было-то всего двое мужчин, мой первый Олег, с которым мы занимались любовью, исключительно в темноте, и под одеялом, и Андрей, наш поставщик, который ухлёстывал за мной, но переспав раз, теперь даже не звонит.
Может и этот тоже скоро смоется, и поминай, как знали.
Я повернулась к сопящему рядом мужчине. Матвей лежал ко мне лицом вытянувшись на спине, во весь свой немалый рост, и даже не прикрытый одеялом. Я забрала его всё себе.
За окном давно разгорелся зимний день, и рассмотреть его умиротворённое лицо, не составило труда.
Не знаю, толи на меня действовала проведенная с ним ночь, толи я вчера его не рассмотрела, как следует, поглощенная заботами о спасении праздничного стола, а потом и навязчивым Евгением, но вот сейчас он мне даже казался вполне симпатичным.