А что может быть более священным во вселенной боли и тьмы, чем место утешения? передышки?
— Да, Нико, — повторяю я. — Я хочу тебя. Я хочу адитум.
Его глаза расширяются, а руки, наконец, разжимаются, как будто мои слова освободили его из клетки, в которую он сам себя загнал. Он заключает меня в объятия, приподнимает и крепко прижимает к своей рельефной груди. Я обвиваю ногами его талию, встречаясь с ним взглядом.
— Дай мне убежище, — тихо прошу я.
Король Нежить теряет над собой контроль и прижимает меня к себе, завладевая моими губами. Он целует меня с пылким отчаянием, и, когда я растворяюсь в нем, я нахожу именно то, что всегда искала.
Настоящую свободу.
Глава 37
Уилла
Прикосновение Нико — это больше, чем святилище, это алтарь, которому я поклоняюсь. Погребальный костер, на котором я сгораю. И хотя смерть должна быть холодной, прямо сейчас Нико — чистое пламя, когда он касается своими губами моих губ и запускает пальцы в мои волосы, чтобы притянуть меня ближе. Искра под моей кожей разгорается, и каждая частичка меня пылает в ответ. Я полностью сгораю, становясь жертвой Повелителя Смерти.
Он ненасытен в том, как овладевает мной, словно каждое его прикосновение — первое и последнее. Его губы скользят по моей шее, его дыхание горячим ветерком обдувает мою обнаженную кожу, когда он стаскивает с моих плеч толстую мантию. Когда он отстраняется, чтобы полюбоваться крошечной атласной ночной рубашкой, я злобно усмехаюсь, услышав сдавленный рык, который вырывается из его горла.
— Тебе потребовалось достаточно много времени, чтобы заметить, — смеюсь я. — Зрение уже ухудшилось в твоем преклонном возрасте, Мертвяк?
Его глаза сверкают, поглощая звездный свет, а пальцы так нежно пробегают по ткани, что у меня мурашки бегут по коже. Он ничего не отвечает, только хватает меня за талию и кружит нас так, что я оказываюсь прижатой к стене дворца.
— У тебя есть две секунды, чтобы представить нас в более уединенном месте, прежде чем я затащу тебя на эти перила и оттрахаю до потери сознания.
Нико приподнимает темную бровь, и по моему телу пробегает волна жара, когда я понимаю, что он говорит совершенно серьезно.
Я подумываю проверить, насколько силен мой страх высоты, но перед идеей побыть с Нико наедине слишком сложно устоять. Мой, — думаю я, когда он проводит языком по моим губам и обхватывает ладонями изгиб моей груди. Мой, — думаю я, на мгновение закрывая глаза. А другая его рука ныряет под короткий кружевной подол ночной рубашки и находит меня обнаженной и влажной под ней. Мой, мой, мой, когда его пальцы впиваются в меня, и с его губ срывается резкое ругательство.
Навсегда.
Моя сила бурлит в глубине моего сердца и разливается по венам. Я небрежно рисую в уме спальню Нико, и мир вокруг нас начинает вращаться. Еще раз моргнув, я натыкаюсь спиной на его пианино.
Он следует за мной с мрачным смехом, когда глубокая, хаотичная нота эхом отдается от инструмента и отражается от стеклянных стен атриума. Язык Нико проскальзывает в мой рот, и когда он всей тяжестью своих бедер прижимается к моим ногам, сильнее вдавливая меня в клавиши, раздается еще одна дикая нота.
— Твое пианино, — вскрикиваю я. Но я только крепче целую его, мои руки беспокойно блуждают по рельефным мышцам его плеч, спускаются вниз по спине, чтобы одернуть подол его рубашки.
— К черту пианино, — бормочет он, его волосы дико вьются вокруг головы, когда я бросаю рубашку на пол.
Он обвивает мои ноги вокруг своей талии и сильнее прижимается ко мне бедрами, пока я не ощущаю его твердую плоть напротив своего центра. Из пианино раздается более диссонирующая нота, когда я наваливаюсь на него всем своим весом, звук такой же бурный, как и чувства, проносящиеся по моему телу.
— Кроме того, — шепчет он, прикусывая мою шею, а затем успокаивая боль кончиком языка. — Мне нравится, как звучит наша мелодия.
Слова достаточно невинны, но в устах Нико они звучат порочно, непристойно.
Он снова накрывает мои губы своими, каждое движение его языка, каждый взмах его губ согревают мою кожу нашей полярностью. Мы — одновременно плотская порочность и священная божественность; начало и конец, творение и пустота. Эта правильность заставляет меня стонать ему в рот, тереться о него, прижиматься все ближе и ближе.
Его ленты скользят ко мне, чтобы обернуться вокруг моих лодыжек. Звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом, эхом отдается в моем горле, когда ощущение смерти — укол боли, за которым следует волна облегчения, — охватывает меня соблазнительной лаской.