— Я даже не был здесь…, - я выдохнул сквозь зубы, раздумывая. — Наверное, более двух столетий. С тех пор как я покинул остров.
— Почему?
Я пожимаю плечами, не испытывая при этом никакой неловкости.
— Потому что однажды я совершил ошибку и показал его своему брату. Мальчику, который портит красивые вещи.
Между бровями Уиллы появляется задумчивая складка.
— У тебя есть брат?
Я киваю.
— Ты имела сомнительное удовольствие с ним познакомиться. Доусон.
Уилла едва не выскальзывает из моих рук, ее глаза так широко распахиваются, что на мгновение она становится похожа на розовощекую куклу.
— Доусон — твой брат? — недоверчиво выпаливает она, качая головой.
Я рассеянно провожу руками по изгибам ее бедер.
— Семейное сходство было более выраженным до того, как я покинул остров и вырос. И до того, как… — я замолкаю, неопределенно указывая на цвет своих глаз и белоснежную кожу. На хрупкое телосложение. На все физические проявления смерти в моем сердце.
— Ну, наверное, до всего.
— Не знаю, во что труднее всего поверить… в то, что ты в родстве с этим… крысомордым засранцем… или в то, что он был настолько добр, что ходил с тобой купаться.
— Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя талант к остроумным оскорблениям? — с усмешкой замечаю я. — И он не был добр. По крайней мере, у него всегда был скрытый мотив.
Я оглядываю небольшой горячий источник, вспоминая свое удивление, когда впервые увидел его. Мирно, тихо. Все, что я знал о мире, пока рос в Лощине, было совсем не таким.
— Я был слишком мал, когда меня забрали, и ничего не помнил о наших родителях. Доусон был единственным, кого я знал. Долгое время я ходил за ним по пятам, надеясь хоть как-то заслужить его одобрение. Но он, конечно, использовал мою преданность и наивность в своих интересах.
Нежность во взгляде Уиллы обжигает меня, но я заставляю себя продолжать.
— В свободное время я исследовал остров. Нашел много укромных уголков, но это было первое место, которым я хотел с кем-то поделиться. Я мало что знал о любви, но что-то в этом месте… казалось особенным. Будто этим нужно было поделиться.
Уилла проводит пальцами по моим волосам, нежно царапая кожу головы, и слушает. Я откликаюсь на ее прикосновения, позволяя себе чувствовать только ее, а не ужасы своего прошлого.
— Когда я вернулся, он был заполнен гниющими телами. Раздутыми, разлагающимися. Кожа, наполовину содранная с костей, и пустые впадины глаз, которые я когда-то хорошо знал. Запах стоял ужасный. Он разносился на многие километры. Несколько месяцев после этого я не мог смотреть на воду, не представляя себе запах смерти.
Я зарываюсь лицом в ее волосы, чтобы не чувствовать этот запах. Чтобы раствориться в Уилле — в чем-то живом, — даже если я разрушаю этот прекрасный момент своей смертью. Как и всегда.
Но когда я наконец отстраняюсь и смотрю на Уиллу, в ее глазах нет ни жалости, ни гнева. В них лишь та яростная решимость, которую я заметил в первый день в тронном зале, когда она боролась со мной изо всех сил. И, глядя на вторую звезду, я испытываю огромную благодарность за эту борьбу — за ее мстительную стойкость. За то, как она выживает, несмотря ни на что, и требует компенсации за украденное.
— Мы заставим его заплатить за все, что он у тебя отнял, Нико, я обещаю. Я чувствую, как магия острова с каждым днем становится все сильнее. Когда я стану якорем, снова прольется кровь… и его кровь будет первой.
Ее слова смертоносны, они проникают под холодную броню моей магии и пронзают мое сердце. За все мои столетия никто не смог бы встать рядом с моей смертью. А Уилла не просто стоит рядом с ней, она ее понимает. Глубины ее желаний и хищные края ее голода.
У меня перехватывает дыхание, глаза щиплет, и прежде чем я совершу какую-нибудь глупость, например брошусь к ее ногам, я целую ее. Томный и глубокий звук ее стона вытесняет из моей головы все мысли о Доусоне.
— Твоя страсть — самое потрясающее, что я испытывал, дорогая. И я сомневаюсь, что когда-нибудь смогу заслужить ее пыл.
— Думаю, ты уже заслужил ее несколько раз, ты, некротическая задница, — смеется она, проводя пальцами по моим татуировкам.
Я ухмыляюсь и наклоняюсь, чтобы легонько прикусить ее шею.
— От меня ты не услышишь возражений.
Уилла вздрагивает от моих прикосновений, ее ноги крепче сжимают мою талию. И, несмотря на изнеможение, я намерен овладеть ею прямо здесь, посреди этих горячих источников, — стереть воспоминания об ужасе красотой наших тел, — пока она не говорит: