И Нико подарил ее мне. Он увидел то, что таилось внутри меня, когда я была слишком сломлена, чтобы разглядеть это сама. И когда я нашла эту магию, он не попытался использовать ее в своих целях — он подарил мне свободу ценой своего королевства.
Доусон, может, и прав насчет того, что Нико — герой, но он не праведный спаситель Летума и не божественный избавитель от чумы. Он мой герой. Только мой. Мой освободитель, мой спаситель — мой адитум во вселенной боли.
Доусон замечает едва заметное изменение в моей позе, и с его лица сползает насмешливая улыбка. Его выражение лица меняется: на смену озорству приходит звенящая пустота, присущая всем Бродягам. В его глазах мелькает порочная пустота, а красивое лицо кажется призрачным в свете дня.
— Ну давай, — усмехается он. Меч перестает раскачиваться.
Я не двигаюсь.
— Зачем ты здесь, если не собираешься меня останавливать?
Еще один звонкий смех, и Доусон подходит ближе.
— Я живу очень долго и, признаюсь, через несколько столетий жизнь становится немного пресной.
Подойдя еще ближе, Доусон слегка касается острием клинка моей груди.
— Что может быть лучше, чтобы развеять скуку, чем насладиться твоим падением?
Доусон наклоняет голову, его безумный взгляд ищет хоть малейший намек на эмоции. Я лишь невозмутимо смотрю на него, научившись ничего не выдавать, хотя все мое существо пылает от ярости.
— Я хочу посмотреть, — говорит он, похотливо облизывая губы, от чего меня охватывает тошнота. — Хочу посмотреть, как ты будешь в точности выполнять приказы своего короля, его сладкая маленькая марионетка.
Доусон впивается зубами в нижнюю губу, и все его тело, кажется, дрожит от злобного возбуждения.
— Посмотреть, как ты делаешь то, о чем я мечтал с тех пор, как Нико был жалким мальчишкой и ходил за мной по пятам, выпрашивая внимание. То, что никому не удавалось сделать после убийства Вечного.
Я замираю, хотя в животе так бурно смешиваются адреналин и страх, что меня вот-вот стошнит. Доусон наклоняется ко мне, и кончик его клинка еще сильнее впивается в ткань моего платья. От его слов меня охватывает паника, и он с наслаждением это замечает.
Я пытаюсь отстраниться, оттолкнуть её, подальше, туда, где она не причинит мне вреда. Но паника ускользает от меня, вырываясь из моей хватки. Она разрастается в моей груди, пока я едва могу дышать.
— Дошло, милая?
Мне хочется перерезать Доусону глотку, прежде чем он скажет что-то еще, заткнуть уши руками, чтобы не слышать его следующих слов. Но вместо этого я стою как вкопанная и смотрю на него. Я всегда была из тех, кто либо сражается, либо убегает, но никогда не бездействует. Никогда не замирает на месте.
Но все, что я могу сделать, — это стоять и смотреть, как он жестоко ухмыляется и говорит:
— Якорь может быть только один. Если ты привяжешь себя к острову, Король Нежить погибнет.
Глава 42
Уилла
С самого начала, как только мы встретились, В Нико уживались две личности: человек самопожертвования и человек алчности. Человек жестокости и человек благородства. Безразличия и страсти.
«Наши миры переплетены теснее, чем ты думаешь. И ты, Уилла Дарлинг, спасешь их обоих».
«Мир может сгореть, небеса могут обратиться в прах, но мы с тобой… мы выстоим».
Кто он на самом деле? Тот, кто веками разрывался на части ради Летума? Или тот, кто готов на все, чтобы сохранить то немногое, что даровала ему вселенная? Король Нежить? Или просто Нико, который отдал мне свое сердце и поклялся защищать мое, чего бы это ни стоило?
Доусон вздрагивает от удовольствия.
— Похоже, братец был не совсем честен с тобой, да? Возможно, тебе не стоило так доверять человеку, который распоряжается смертью как ни в чем не бывало.
Он задумчиво замолкает, постукивая пальцем по нижней губе.
— А может, он просто тебе не доверяет.
Я прочищаю горло, но мой голос теряется где-то среди надвигающейся волны, грозящей поглотить меня. Это не гребень яростного пламени, которым можно размахивать как оружием, а нечто гораздо худшее — отчаяние. За все годы, что я бегу, мне удавалось опережать его. Я бежала до тех пор, пока не затекли мышцы, пока не оголились нервы, а потом бежала еще. Все для того, чтобы не попасть в оскверняющую яму отчаяния, которая поглотила Селию, моего отца и многих других.
Доусон смотрит поверх моей головы, словно видит, как опасно накренилась волна надо мной.