Я поднимаю глаза на Нико, ожидая увидеть что угодно — благодарность, раскаяние, гнев. Любовь.
Но то, что я вижу, ранит меня сильнее любого клинка. Красивые губы Нико приоткрыты, между бровями залегла глубокая складка, он смотрит на меня с нескрываемым ужасом.
— Дорогая… — выдыхает он. — Что ты наделала?
Глава 45
Нико
Горячая боль пронзает череп, как только я открываю глаза, так противореча ледяному холоду смерти, пропитавшему мое тело. Каждая мышца, каждый нерв настолько холодны, что обжигают. Они глубоко внутри, и никакое тепло не сможет их согреть.
Я поднимаю глаза к потолку своих покоев, желчь заполняет мой рот, а воспоминания о последних нескольких днях проникают в меня тошнотворной дымкой.
Индомнитус. Битва. Смерть. Уилла.
Ее имя пронзает меня, как стальной меч, и я резко сажусь, что тут же оказывается ошибкой. В голове все плывет, что-то начинает пульсировать за глазами, и я осторожно сглатываю, чтобы не блевануть прямо на одеяло.
— Осторожнее, сэр, — ворчит Сэм, устроившийся в кресле в углу. — Вы проспали три дня.
Я моргаю, глядя на своего друга, пытаясь сфокусировать взгляд на его знакомом лице, чтобы замедлить бешеный стук сердца, и оглядываю комнату, чтобы убедиться, что мы с Сэмом одни. Меня охватывает страх, куда более леденящий, чем сама смерть. Уилла вмешалась в ткань мироздания, впустила в себя то, чего не может выдержать ни одно человеческое сердце. А теперь ее здесь нет.
— Уилла, — рявкаю я, и мой голос звучит так, будто я проглотил горсть гравия.
На лице Сэма мелькает что-то — нерешительность? Или, может быть, что-то похуже — что-то похожее на жалость.
Он неловко ерзает.
— Вам стоит еще немного отдохнуть, сэр. Меня, конечно, никогда не возвращали с того света, но, полагаю, это довольно тяжело для организма.
Я прищуриваюсь и пытаюсь смочить пересохшие губы слюной.
— Говори, Сэмюэль Смигер, или я сгною тебя месте!
Сэм раздраженно кривит губы и бормочет: — Не надо портить отличную мебель.
— Что ты от меня скрываешь, Сэм? Где Уилла? Она…
Я с трудом заставляю себя произнести эти слова.
— С ней все в порядке?
— С ней все хорошо, Нико, честное слово, — уверяет меня Сэм. — А вот с тобой нет. Тебе нужно отдохнуть. Уилла придет позже.
Но Сэм ошибается, думая, что с ней все в порядке, хотя бы потому, что я здесь, живой и дышащий, хотя должен быть мертв.
С тех пор как я убил Вечного, я знал, что мне суждено умереть, ведь без моей магии связь королевства с материком была бы невозможна. Я убедился в этом, когда Уилла рухнула с неба. Мои дни, хоть и длившиеся веками, всегда были сочтены.
Я колебался лишь однажды. Когда мое сердце было приковано к ней, я отчаянно хотел дать ей выбор, которого ей никогда не предлагали. И когда она выбрала меня — выбрала Летум, — я был полон решимости наслаждаться каждым мгновением, проведенным с ней. Как будто этот маленький кусочек времени был подарком острова за всю боль, которую я пережил, и за жизнь, от которой я отказался.
Я поклялся ей, что сделаю все возможное, чтобы остаться с ней до конца своих дней и не дать ей утратить свою силу. Я сдержал клятву до последнего вздоха, ведь единственный способ передать магию острова — это смерть, а Уилла не может умереть. Она навеки останется Королевой грез.
Но теперь я боюсь, что, вернув меня, она впустила в свое сердце нечто худшее, чем грёзы, худшее, чем смерть. Время — это не линейная линия, которую можно перечертить, а источник собственной силы. Оно колеблется и резонирует, бесконечно закручиваясь по спирали. Невозможно понять, что именно изменилось и какова будет цена.
Я сбрасываю одеяло на пол и свешиваю ноги с кровати.
— Нико…
— Я говорю это с любовью, Сэм… но будь добр, отвали, — язвительно говорю я, чувствуя, как подгибаются ноги. Теперь, когда я стою, кружится не только моя голова, но и вся комната.
У меня подгибаются колени, и я издаю яростный рык отчаяния, когда ленты выскальзывают из рук и бесформенной грудой валятся на пол.
Сэм вскакивает на ноги, но даже не пытается меня поддержать. И это мудро, ведь на мне нет ни рубашки, ни перчаток, чтобы защитить его от моей смерти. Тем не менее его лицо искажается от беспокойства, когда он видит, что я пошатываюсь. С последним решительным рыком мне удается сделать несколько шагов вперед, не рухнув лицом вниз.
Боль пронзает поясницу, растекается по ногам, и каждый шаг кажется ударом гвоздя в пятку. Мои ленты вьются за мной, словно ониксовые лезвия, а Сэм следует за ними, пока я ковыляю через кабинет в коридор.