— Что ж, полагаю, даже у дьявола есть друзья среди его демонов, — язвит она, отодвигая плотную занавеску и выглядывая в окно. Ее платье задирается вверх, обнажая изящные лодыжки и гладкую загорелую кожу, и я едва не вскрикиваю, когда смерть плотнее обхватывает мои запястья.
Внезапный ужас охватывает меня, когда смерть борется с моей хваткой. Ленты и в лучшие свои дни — непостоянная сила, но никогда еще они не были такими… ненасытными. И после стольких лет жизни с болью я не уверен, что у меня хватит сил удержать их — не дать им полностью выйти из-под моего контроля и поглотить каждую частичку жизни, которую предлагает Уилла. Как мне пережить следующие несколько недель в присутствии этой девушки, не погубив нас обоих?
— Дьявол лишь искушает людей грешить, Дорогуша, — с горечью отвечаю я. — А я и есть сам грех.
Она прищуривается, словно я насмехаюсь над ней. Если бы она только знала, что это одна из первых по-настоящему честных вещей, которые я сказал. Кровь в моих жилах — достаточное доказательство: она окрашена в черный цвет, наполнена гнилью, ужасом и эгоизмом прожитой жизни.
Уилла склоняет голову набок, читая на моем лице что-то такое, чего я не хочу показывать, пока мои ленты извиваются по коже. Мои мышцы напрягаются от этого острого ощущения, и это она тоже замечает.
— Смерть — это не грех. Это обещание, — говорит она с такой же горечью, в ее глазах читается вызов, которого я не понимаю. И под этим взглядом мелькает что-то еще, что-то, что я понимаю. Тень боли, настолько глубокой, что ее может узнать только тот, кто ее испытывал.
Мое раздражение уступает место любопытству — неужели Уилла боится этого больше, чем смерти? Боли?
Острый голод пронзает меня насквозь, когда мои ленты тянутся к ней. Каково это — упиваться чужой болью? Ощутить глубину ее агонии, а не своей собственной?
Железная стена обрушивается на ее лицо, когда она наблюдает, как скользят мои ленты. Когда она замечает мой голод, отражающийся в бешеном кружении моей смерти, и принимает его за желание обладать ее телом. Как будто что-то в моих желаниях может быть простым.
Ее рука тянется к мечу, который я ей подарил, пальцы обхватывают рукоять.
— Мечтай дальше, Король Мертвец. Если ты прикоснешься ко мне, клянусь богом, я вырежу твое сердце прямо из груди.
Я издаю резкий смешок.
— В этом я не сомневаюсь.
Чувствуя себя совершенно беспомощным и презирая себя за это, я кладу обе руки на колени и наклоняюсь вперед. В ее пространство, достаточно близко, чтобы вдохнуть выдыхаемый ею воздух — чтобы сместить чашу весов и стать тем, кто выведет ее из равновесия.
Я наслаждаюсь тем, как расширяются ее глаза, единственный признак шока, который она позволяет себе показать.
— Будь уверена, Дорогуша, я не прикоснусь к тебе. Но я сделаю в точности, как ты говоришь…
Я прикусываю нижнюю губу и устремляю на нее обжигающий взгляд.
— Я буду мечтать об этом.
***
В доках тихо, когда мы выходим из кареты на мощеную улицу, скользкую от густого тумана, поднимающегося с моря, и сверкающую в свете звезд. Уилла смотрит на множество кораблей, мягко покачивающихся в гавани, а я быстро, как только могу, поворачиваюсь к ним спиной. Мне не нужно вглядываться, чтобы узнать очертания гордых мачт, вырезанных на горизонте, паруса, давно сгнившие от многолетнего использования, и изъеденные морской ржавчиной носы причудливых рыбацких лодок, стоящих на якоре рядом с ними.
Это зрелище навсегда запечатлелось в моей памяти на протяжении более чем двух столетий, как плавучий памятник моему высокомерию.
Легкий ветерок проносится над спокойной водой, и резкий запах морской воды в сочетании со звуком волн, бьющихся о корпуса судов, вызывает у меня острую волну тошноты, подкатывающую к горлу. В этом мы с моей смертью согласны — ничего хорошего от созерцания моря не будет. Больше нет.
Ленты не сопротивляются, когда я завязываю их вокруг запястий и топаю в сторону таверны, не потрудившись убедиться, что Уилла следует за мной.
Снаружи «Лощина Феи» не представляет собой ничего особенного, она похожа на множество покрытых соляной коркой заведений, расположенных вдоль некогда оживленной гавани Келума. Здание высотой в несколько покосившихся этажей, краска на стенах которого облупилась за годы воздействия пронизывающего океанского ветра. Несмотря на кажущуюся ветхость большей части фасада, дверь «Феи» по-прежнему сияет ярко-фиолетовым в свете звезд, а изящно нарисованная вывеска мягко покачивается над тщательно отполированной дверью. Невинно выглядящая фея, одетая в огромную зеленую листву и украшенная цветочной короной, каждый раз вызывает у меня умиление, когда я ее вижу.