— Ты даже не представляешь насколько.
Она бросает на меня сердитый взгляд через плечо, когда я наклоняюсь достаточно близко, чтобы снова вдохнуть ее запах. Кровь и лилии.
— Воображение не реально, — настаивает она, но впервые ее голос дрогнул. Моя смерть скользит вокруг нас обоих, удерживая нас в подвешенном состоянии.
На мгновение мое исследование исчезает. Есть только Уилла и моя боль. И то, и другое внезапно пронизывает меня до костей. Неизбежность. Судьба.
— Как это может быть нереальным, если мечты — самое настоящее, что у нас есть?
Мой голос — шепот на ее коже, ласкающий стык ее горла. Я смотрю на это место, представляя, как глажу его кончиками пальцев. Разрываю его зубами. Разрушаю ее нежную шею так же, как разрушили меня.
— Они лишены всякой лжи, которую мы говорим себе, и всякого обмана, который говорит нам мир. Ни в этой, ни в следующей жизни нет ничего более страстного, чем наши фантазии.
Уилла слегка наклоняет голову, придвигаясь ближе к моему дыханию.
— Ты своими глазами видела, что происходит, когда умирает воображение, дорогуша. Что происходит с миром, когда в нем больше нет грёз.
Она поворачивает голову ко мне, ее глаза сужаются еще больше. Ее лицо — стальная стена, даже когда она обдумывает мои слова. Я хочу пробить ее насквозь, прочитать каждую мысль, о чем она думает.
— Чума? — выдыхает она. Удивленно. В ужасе. — Она убивает воображение?
— А я-то беспокоился, что ты тугодум, — саркастически изрекаю я. Я знал, что в ее мире царит отчаяние, но я не предполагал, что никто не понимает, что является причиной этого безумия.
Гибель мечты.
Это кажется таким очевидным.
Дети прыгают навстречу своей смерти, не имея воображения, чтобы защитить свои невинные умы от ужасов мира. Исчезновение музыки, искусства и инноваций, когда взрослые не в состоянии придумать что-то лучшее. Мир без творчества находится в застое, а застой — это не что иное, как медленная смерть.
Я встречаюсь с ней взглядом, упиваясь насыщенным коричневым, яркой зеленью, вкраплениями золота.
— Ты что, еще не поняла, где находишься?
Она морщит лоб в замешательстве. И это я тоже фиксирую.
— В стране сирен и фей, снов и смерти? Я знаю, что в наши дни на материке редко рассказывают сказки, но ты наверняка слышала эту.
У нее перехватывает дыхание, и я продолжаю:
— Музыка умерла, а картины недолговечны… Но истории… Ты ведь собирала их в своей голове, не так ли? Защищала их от потери, как и все остальные прекрасные вещи. Цеплялась за них, когда мир становился темным и пустынным? Погрузилась в сказки о героях и злодеях, чтобы никогда не задумываться, кем из них быть.
Уилла смотрит на меня, на ее лице застыла смесь ужаса и удивления, а нижняя губа слегка приоткрылась. Я фиксирую это небольшое движение и ненавижу себя за него. Лицо Уиллы — лишь напоминание о моей агонии, в нем не должно быть ничего заманчивого, но по какой-то чертовой причине меня тянет к ней. Как будто мое тело жаждет пережить каждый мучительный момент моего прошлого.
И в этой мысли есть правда, даже если я не хочу рассматривать ее слишком близко — я так долго жил с болью, что не знал бы, как существовать без нее. Возможно, мое тело инстинктивно стремится к большему, потому что не знает ничего другого. Как зависимый.
Уилла смотрит на меня, и я понимаю, что ее мысли следуют за моими. Слова уже на кончике ее языка, но она пытается спрятать их за логикой. За разумом. Ни тому, ни другому нет места в моем королевстве. Поэтому я наклоняюсь ближе и подталкиваю ее к краю.
— Звезда, сквозь которую ты провалилась. Которая это была? Вторая справа, наверное?
Ее рот открывается, когда она смотрит на меня. Правда ее обстоятельств давит на нее.
— Нетландия.
Это слово вызывает в воображении образы шелковых простыней и горячих, скользких губ.
— Это не… Нетландия… это просто сказка, — упрямо твердит она, но она увидела достаточно, чтобы усомниться в своем здравомыслии. Чтобы усомниться в том, насколько правдивы эти строки.
— Все эти сказки где-то реальны, — отвечаю я, пожимая плечами. — Имеет значение, в твоем ли сознании или в другой реальности?
Ее губы кривятся от разочарования, и она дико трясет головой, отступая от меня. Откидывая со лба покрытые засохшей кровью волосы, она смотрит на меня так, словно я поймал ее в ловушку. Как будто я могу наброситься в любой момент.
— Ты еще безумнее, чем я думала, — шипит она. — Полагаю, ты собираешься сказать мне, что ты Питер Пэн?
Это имя пронзает комнату, словно она рассекла ее мечом. Моя смерть вырывается из меня, с силой врезаясь в книжную полку позади Уиллы. Обугленные обрывки бумаги сыплются с полок, засыпая комнату снежным прахом, а боль пронзает мой череп так внезапно, что я вынужден наклониться, вцепиться в волосы и стонать сквозь стиснутые зубы, пока агония не пройдет.