Другой склоняется над ней со шприцем в руке и шепчет:
— Не нужно драматизировать, Уилла. Эгоистичная девчонка. Мы уже проходили через это. Не двигайся, иначе Селия умрет.
Я не знаю, кто первым делает выпад — моя смерть или я, но темная гниль моего сердца поднимается в кровь, и острая боль пронзает меня в тот момент, когда мои ленты вонзаются в грудь обоих теневых существ. И они оказываются вполне реальными, когда размытая темнота их очертаний вырывается из ран, рассеиваясь в ночном воздухе, и в комнате становится тихо, если не считать душераздирающих рыданий Уиллы и моего затрудненного дыхания.
Шок заставляет меня застыть на месте, пока с кровати не раздается еще один отчаянный крик. Он сжимается у меня под ребрами, притягивая меня к ней, хотя разум подсказывает, что я должен повернуться и бежать. Раньше, когда Уилла была жестокой и грубой, было легко не видеть в ней человека, нуждающегося в моей защите. Я слишком хорошо знаю, чего стоит позволить кому-то зарыться в меня. Я расплачиваюсь за это уже более двух столетий.
Но когда она корчится от ужаса, я иду к ней, несмотря на тревожные звонки в голове. Ее волосы растрепаны, она мечется, ее маленькие ручки отчаянно хватаются за простыни. Крошечная белая сорочка прилипла к ее телу от пота, на ресницах ее закрытых глаз блестят бисеринки слез, которые скапливаются, но не падают.
Она спит.
Я хмурюсь, быстро соображая.
Магия Уиллы. Магия Пэна. Способность воплощать в реальность любые сны. И прямо сейчас ей снятся самые ужасные вещи, которые с ней случались.
Если я не разбужу ее, еще больше ужасов воплотятся в жизнь, и ей придется пережить их все заново.
Моя смерть кружится над ней, пока она рыдает и дрожит, обводя контуры её сорочки. Я чувствую ее напряжённость в ее судорожных движениях, как в зеркале своих собственных. Что бы ни произошло между ними на том пляже, это должно быть нечто значительное, потому что я никогда не видел, чтобы моя смерть была так очарована. Никогда не видел, чтобы она хотела отдавать, а не забирать. Исцелять, а не разрушать.
Плотнее натягивая перчатки на пальцы, я задерживаю дыхание и нежно трясу ее за плечо.
— Уилла Дарлинг, — тихо шепчу я. — Проснись. Это всего лишь сон.
Ее тело такое хрупкое под моими руками, намного меньше, чем я себе представлял. Возможно, это потому, что ее присутствие настолько велико, настолько притягательно, что вытягивает воздух из каждой комнаты, — я никогда не осознавал, насколько она на самом деле мала.
Я встряхиваю ее чуть сильнее.
— Это не реально, — шепчу я, нежно проводя пальцами по склону ее горла, чтобы сжать челюсть. — Вернись ко мне, дорогая. Я — настоящее.
Уилла распахивает глаза, и мое сердце подскакивает к горлу, когда все ее тело содрогается от ужаса. Не переводя дыхания, она с рычанием бросается на меня, сжимая в пальцах маленький гладиус, который выбрала в моем арсенале.
Я делаю выпад назад, прежде чем ее руки успевают коснуться моей обнаженной груди, спотыкаюсь о стул и с болезненным стуком приземляюсь на задницу.
— Черт, Уилла, — ругаюсь я, но в моих словах нет злости, когда она стоит надо мной, тяжело дыша. — Я должен был догадаться, что ты будешь спать с оружием под подушкой, зловещая ты женщина.
Глаза Уиллы мечутся по комнате, а затем возвращаются ко мне, когда она медленно приходит в себя. Она моргает, нахмурив брови, и, кажется, наконец замечает меня, растянувшегося на перевернутом стуле.
Между нами повисает напряженная тишина, и я внезапно понимаю, что она все еще не верит в реальность окружающего мира.
— Здесь ты в безопасности, Уилла. От ужасов этого мира и ужасов в твоем сознании. Со мной ты в безопасности.
На ее лице отражаются агония и отчаянная тоска, что так не похоже на стальную стену, обычно воздвигаемую вокруг нее. Ее пальцы разжимаются, и меч со стуком падает на пол. Затем она делает самое душераздирающее — сворачивается калачиком у кровати, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. Она начинает раскачиваться, как будто это движение удержит все внутри; как будто, если она достаточно плотно прижмется всем телом, то сможет не развалиться на части окончательно.
От этого зрелища, от ее печали и одиночества, которые она демонстрирует так открыто, меня захлестывает новая волна ярости. Я разорву на части любого, кто будет преследовать Уиллу, по кусочкам. Сдеру кожу с их костей и буду разлагать каждый нерв, каждый орган, кусочек за кусочком, пока они не будут молить меня о смерти. Возможно, на материке больше нет воображения для жестокости, но моя фантазия безгранична.