— Ложитесь в кровать, Ваше Величество, пока не рухнули на пол. У меня до сих пор болит спина после того, как мне пришлось в последний раз тащить вашу огромную задницу.
Нико ухмыляется.
— Думаю, мы оба знаем, что у меня восхитительная задница.
Я указываю на кровать. На груду одеял, спутанных в центре, словно его мучили собственные кошмары, прежде чем его разбудил мой. Нико не двигается, только угрюмо смотрит на меня, выражение его лица настороженное.
— Я не прикоснусь к тебе, — мягко заверяю я его. — Обещаю.
В его глазах мелькает удивление, за которым следует безошибочная вспышка ярости. Ленты начинают обвиваться вокруг его рук, и на мгновение я начинаю беспокоиться, что совершила серьезный просчет. Если я залезу слишком глубоко, то буду наказана за это. Но тут Нико поднимается на ноги, покачиваясь, и я не знаю, радоваться ли мне, что я так хорошо его поняла, или злиться, что он действительно не хочет иметь со мной ничего общего.
— После тебя, дорогая, — говорит он усталым голосом.
Отталкивая от себя чувство, опасно близкое к разочарованию, я забираюсь на массивный матрас. Я ощущаю тяжесть взгляда Нико на своих обнаженных бедрах, пока складываю несколько подушек в импровизированную стену в центре кровати. Я бросаю на него дерзкий взгляд.
— Чтобы защитить твою добродетель.
Он закатывает глаза, вытягиваясь на своей половине кровати. Фонари на стенах тут же гаснут, словно подстроившись под своего короля. Единственным оставшимся источником света являются звезды за окном, которые, по общему признанию, довольно яркие. Но мне нравится, что он не закрыл их шторами, и создается ощущение, будто мы спим на берегу моря под ночным небом.
Открыто и просторно. Совсем не похоже на толстый бетон лаборатории или даже на удушливые стены моей квартиры. С довольным вздохом я ложусь на бок, подтягивая к горлу один из толстых пледов. Уткнувшись в подушку, я вдыхаю мягкий аромат. Сандалового дерева. Его.
Это успокаивает мои нервы, унимает тревогу, которая, кажется, постоянно терзает меня. Я никогда не спала без кошмаров, даже до лагерей. Мой разум всегда был ярким, диким местом, где нет ни закона, ни покоя. Я никогда не находила достаточно глубокой тишины, чтобы успокоить его.
— Что, если… что, если мне снова приснится кошмар? — спрашиваю я в темноту. Почему-то легче выразить свою уязвимость в коконе кровати. Что, если мне приснится сон? Что, если я не смогу найти дорогу назад?
Ленточки Нико скользят по моей импровизированной стене, запутываясь на подушке у моей головы. Они не касаются меня, но я скорее ощущаю их присутствие, чем вижу. Тяжелое спокойствие. Ровная, бесконечная пустота, от которой замедляется дыхание и расслабляются напряженные мышцы. В смерти нет ничего, даже ночных кошмаров.
— Я обещаю, что не оставлю тебя одну, Уилла, — рокочет в темноте низкий голос Нико. — Теперь ты в безопасности.
Правдивость его слов проникает в меня, и я поддаюсь изнеможению.
И впервые в жизни мне не снятся кошмары.
Глава 22
Нико
Я вяло провожу кончиком вилки по тарелке, уставившись на пышный омлет и слоеный круассан, но не видя их по-настоящему. Моя смерть скользит по моим запястьям и предплечьям, и хотя боль пронзает меня насквозь, она более отдаленная, чем обычно. Возможно, потому, что мои мысли совсем не за этим столом, а на семь этажей выше, где я оставил Уиллу, все еще спящую, свернувшись калачиком, в моей постели.
«Оставил»- это великодушно. «Убежал», пожалуй, точнее.
Каким бы измотанным я ни был, я не ожидал, что смогу заснуть, когда Уилла так близко. Достаточно близко, чтобы слышать ее звуки, но не видеть, как она выглядит, когда их издает. Чувствовать аромат мыла на ее коже, но не иметь возможности попробовать ее на вкус. Это была уникальная форма пытки — так сильно желать ее и ненавидеть себя за каждое мгновение.
Но в конце концов то же осознание, что мучило меня, убаюкивало и погружало в самый глубокий сон, который я когда-либо мог вспомнить. В ее ритмах было что-то успокаивающее: мягкое дыхание, тепло ее тела, шелест простыней, в которых она запуталась.
Когда я открыл глаза этим утром, в моих мышцах не было скованности, кожа не болела. Впервые за долгое время мой разум очистился от обычного тумана агонии, и на краткий миг я подумал, что умер.