Уилла ни разу не встретилась со мной взглядом с тех пор, как вошла в комнату, но я обнаружил, что не возражаю, так как это дает мне время изучить ее. Полюбоваться румянцем на ее щеках, движением губ. То, как она переводит взгляд с Сэма на Марину и Тирнана, когда они говорят с ней. Застенчивость, с которой она отвечает, нерешительность в ее ответах.
Теперь я это понимаю. Причина, по которой Уилла бежит. Причина ее страха и желания оставаться незаметной. И еще больше — ее вспышки ярости, когда она чувствует себя загнанной в угол или пойманной в ловушку. Она сказала, что ее мучители мертвы, что она сама убила их, и это все еще не утолило жгучую жажду мести всем, кто причинил ей зло. И я понимаю это, пожалуй, лучше, чем что-либо ещё, — как могут проходить столетия, а жажда справедливости все еще может терзать твое сердце.
Она отвлекается от разговора и рассеянно смотрит на меня. Она замирает, как будто не хотела смотреть на меня, но теперь, когда она это сделала, отвести взгляд уже невозможно. Ее рот приоткрывается, и все мое тело наполняется теплом, когда в сознании всплывает ее образ в моей постели.
Румянец разливается по ее щекам, как будто она вспоминает то же самое, а затем спускается ниже, сочно окрашивая ее шею и ключицы, переходя на верхушки грудей. Я медленно слежу за этим, жадно впитывая каждый дюйм ее тела. Когда я, наконец, возвращаю свой взгляд к ее лицу, ее глаза с вызовом прищуриваются.
Я сказал друзьям, что у меня не осталось сердца, чтобы помешать моим целям, но, возможно, но, возможно, я недооценивал опасность, исходящую от моего тела, от того, как оно оживает в ее присутствии. Я так долго ощущал лишь лед смерти, что внезапное пламя желания — это эликсир, вызывающий зависимость. Я должен благодарить небесную звезду за то, что не могу прикоснуться к ней, не убив ее, иначе я мог бы оказаться у ее ног, прямо рядом со своими ленточками, умоляя хотя бы немного прикоснуться к ее коже.
— Небесная звезда, — добродушно бормочет Сэм. Уилла вздрагивает от его голоса, и только тогда я понимаю, что за столом воцарилась тишина, пока мы смотрели друг на друга. — Думаю, я бы предпочел угрозы убийства и поножовщину за завтраком, чем все это.
Уилла краснеет и быстро отводит от меня взгляд.
«Теперь ты знаешь, что мы все чувствуем каждый раз, когда нам выпадает несчастье оказаться в одной комнате с тобой и Адирой», — отвечает Марина, и в кои-то веки я благодарен ей за откровенность.
Тирнан хихикает.
— Они оба невыносимы, — соглашается он.
Сэм закатывает глаза.
— Хотелось бы думать, что у меня хватит выдержки не пялиться на женщину за обеденным столом, — мягко отвечает он. — Даже такую красивую, как Адира.
Тирнан заговорщицки наклоняется к Уилле.
— Триста тридцать четыре года, а бедняга все еще не знает, чего хотят женщины.
— Чтобы на тебя пялились, пока ты ешь вафли? — Уилла остается невозмутимой.
— Могу вас заверить, Адира не захочет иметь ничего общего с моим поглядыванием, — морщась, настаивает Сэм. И затем, после задумчивой паузы добавляет:
— Или с моими вафлями.
Хихиканье Тирнана перерастает в громкий хохот, а Марина невинно пожимает плечами:
«Может, ты не очень хорошо их готовишь».
Сэм поднимает глаза к потолку и, глубоко вздохнув, качает головой.
— Звезда, даруй мне терпение не убивать своих друзей до обеда.
— Кстати, о самой чародейке, — перебиваю я, отчасти для того, чтобы избавить Сэма от дальнейших насмешек, но также и потому, что я знаю их троих больше ста лет и прекрасно понимаю, что если не прекратить разговор сейчас, то он станет еще более бурным, а у меня действительно есть дела на сегодня.
— После завтрака я отвезу Уиллу в Рощу, повидаться с Адирой.
Я игнорирую кашель Сэма.
Уилла наклоняет голову, и это движение обнажает изящный изгиб ее шеи. Я стискиваю зубы, когда она спрашивает:
— Зачем?
— Поскольку сила Адиры связана с разумом, а твоя зародилась именно там, я полагаю, она подскажет, как ее использовать. Кроме того, она собрала кое-какую нужную мне информацию.
— Но она ненавидит тебя, — с сомнением отмечает Уилла. — Зачем ей помогать тому, кого она ненавидит?
Несмотря на сомнение в её тоне, за этим скрывается нетерпение. Ей не терпится узнать больше о своей магии.
Я слегка улыбаюсь ей.
— Потому что есть вещи, которые она ненавидит больше, чем меня. Особенно Бродяг. А после событий на пляже они нанесут удар.
Уилла вздрагивает при воспоминании, потирая ладони. На ней еще одно простое черное платье, на этот раз с короткими рукавами и пуговицами из обсидиана, и, к моему ужасному раздражению, она снова решила отказаться от перчаток. Волосы свободно ниспадают по спине и закреплены внизу тонкой лентой. На какое-то безумное мгновение я задумываюсь о том, чтобы протянуть руку через стол и распустить их, хотя бы для того, чтобы увидеть, как переливаются бронзовые и золотые блики, когда локоны падают ей на лицо.