— Чтобы заставить меня открыть портал? Она прикусывает нижнюю губу.
Я откидываюсь назад, скрещиваю руки на груди и размышляю, как много ей рассказать. Что привлечет ее, а что заставит снова сбежать.
Наконец, я говорю:
— Бродяги стали беспокойными за столетия, прошедшие после смерти Вечного, и их злит клетка, в которой их держит моя сила. Я уверен, что Бродяги вообще не хотят, чтобы ты разрушила барьер… они желают обратного.
В комнате внезапно становится холодно, несмотря на потрескивание огня в камине.
— Они хотят использовать твою магию, чтобы свергнуть меня и обеспечить вечное заточение на острове.
— А если я им не помогу?
— Они будут пытать тебя вечно, — серьезно отвечаю я. — Пока ты не забудешь, кто ты. Или что у тебя вообще есть сила. Защитные барьеры останутся непроницаемыми, и магия острова продолжит разрушаться.
Уилла качает головой.
— Но почему? Почему они не хотят, чтобы магия королевства снова стала здоровой?
Сэм наклоняется вперед.
— Потому что, если магия острова восстановится до прежнего уровня, Бродяги вырастут. А Вечный веками внушал им, что старость хуже смерти
— Я думала, здесь навсегда останешься молодым, — медленно произносит она, несомненно, вспоминая искаженные предания, распространяющиеся по всему материку.
— Не навсегда, — отвечает Тирнан, и в его голосе слышится печаль, которую я слишком хорошо понимаю. — Ты ведь была в Пасти Крокодила… ты чувствовала, что там время течет по-другому. Оно замедлилось, пока мир вокруг мчался быстрее. Раньше весь остров хранил в себе ту же магию, но теперь она искажена. В некоторых местах время сгущалось, а в других полностью застывало. Летум никогда не должен был быть постоянным — только временным. Грезы в жизни, полной жестокой реальности. Рано или поздно все взрослеют.
Его губы кривятся, и его слова звучат слишком мудро для его молодого лица.
— Или должны повзрослеть.
Вилка Уиллы комично зависает в воздухе, она полностью отказывается от завтрака, размышляя о том, что это значит.
— И их невозможно вернуть — Бродяг?
Взгляд Марины безжалостно заостряется, ее пальцы летят, когда она жестикулирует:
«Все хорошее в них мертво уже слишком долго. Есть только разложение и смерть. Ничего, из чего можно было бы взрастить или вырастить новую душу. Нежить».
Правда в том, что меня зовут королем Нежить не из-за моей магии, а из-за королевства, которым я вынужден править — место разложения и смерти. Среди гнили и выжженной земли, где ничто новое не может вырасти, а все, что пытается, уничтожается нежитью.
— Тогда почему бы тебе не убить их всех? — говорит она, и в ее голосе снова слышится сталь, порожденная ее борьбой за выживание. Сталь, не знающая пощады.
— Я всего лишь один человек, — беззаботно отвечаю я. — Бродяг тысячи. И ты видела пределы моей силы.
Уилла отмахивается от этого, как будто я не был совершенно бесполезен в течение нескольких часов после нашей последней встречи с Бродягами.
— Ты король, и это королевство огромно. Почему бы тебе не собрать армию или что-то в этом роде? Тебе не обязательно в одиночку сражаться с ними.
Над столом повисает напряженное молчание. Уилла смотрит на Тирнана, на Марину и, наконец, на Сэма. Никто из них не встречается с ней взглядом. И хотя я ценю их сдержанность — сдержанность, выкованную из железа после всего, что мы пережили вместе, — Уилле не избежать того, что она узнает об этом особом позоре.
— Пока я остаюсь якорем острова, только я могу даровать смерть.
Мои ленты сползают с того места, где они свернулись у ног Уиллы, и одно лишь упоминание об их магии притягивает их обратно ко мне. Мышцы напрягаются, когда они скользят по коже, агония бурлит во мне, как едкая кислота. К горлу подступает желчь, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать, внутренне ругая себя за то, что позволил им уйти, даже на мгновение. За то, что наслаждался облегчением, когда не заслуживаю его.
Я заслуживаю наказания в виде нескончаемой боли. Смерть была в моем сердце, когда Остров даровал мне силу, и она все еще там. Прошло почти два столетия, но она не отступила. В моем сердце нет ни крови, ни души. Там только чернильно-черная жижа.