- Сделаю, миленький, только возьмет она ее, возьмет, и домой вместе пойдем, миленький мой…
Жалко лубочникам жреца, и Марфу жалко.
- Вот, готовы мы.
И девочку вперед в спину подталкивают.
- Вот с ним в поля пойдешь, поняла? – сказал дед Матвей, который тоже тут стоял. Да что говорить – вместе со жрецом тут вся деревня собралась, провожать, да и для поддержки. Чтоб, если что не так пойдет, Марфу одну не оставить.
Жрец посмотрел на девочку, которая смирно стояла, глядя в землю. Посмотрел – и отвернулся. Обожженные, воспаленные глаза защипало. Задергались растрескавшиеся губы.
- Нет.. нет, - прошептал он, и Марфа тут же заплакала, вцепилась в мужнино платье, зашептала сквозь слезы на ухо. Только и слышно было: «Миленький, миленький…».
Успокаивающе загалдел народ.
И жрец с по-прежнему дергающимися губами подошел, хромая, к девочке и протянул ей руку.
- Пойдем со мной на поле? – охрипшим голосом спросил он.
«Если скажет «нет», если убежит, я не пойду», - решил для себя жрец.
Девочка посмотрела своими черными глазами сначала на жреца, потом на протянутую ладонь. Посмотрела – и вложила свою маленькую ручку в его.
Сердце в груди жреца подскочило до самого горла, застучало в висках. «Не хочу, не хочу, - думал он. – Не надо!»
Но детская рука уже доверчиво лежала в его руке. А над полями угадывалась фигура полуденницы, плавающая над жнивьем в раскаленном с самого утра воздухе.
Ничего изменить уже было нельзя.
Осталось вести ребенка на смерть - страшную смерть от руки неупокоенной нежити.
- Я сам пойду, тут оставайтесь, нечего вам смотреть, - сказал жрец, быстро, неловко поцеловал свою бледную жену, нелепо держа ее за запястье свободной рукой. А потом пошел, хромая, туда, в поля, где мерцал белый силуэт.
Жара сушила обожженное лицо, щипала его, и даже охлаждающие мази и широкополая шляпа не спасали. Дергала болью раненая нога, сочились сукровицей губы. Но сильнее всего болело в груди: сердце дергалось как бешеное.
Они шли в одном темпе: хромающий на обе ноги жрец и маленькая босая девочка в голубом платьице с тоненькой полосочкой рюшей по краю. Платьице ей очень нравилось, и она все смотрела на белые сборочки-складочки, трогала их пальцами. Ткань была мягкая, нежная, и ей было в новинку касаться ее.
- Нравится? – хрипло спросил жрец, просто чтобы не идти в мучительной тишине под шум сухой, ломающейся под ногами сухой травы.
Девочка перевела на жреца взгляд и кивнула, даже два раза.
«Она дура совсем, ничего не понимает, с головой у нее плохо. И не говорит совсем. Скудоумная она, боюсь, как бы доме беда от нее не случилось. Одно слово – порченое семя», - вспомнил он слова Марьяны, одной из лубочниц. Вспомнил – и скривился так, что обожженная губа лопнула. Потекла кровь.
«Как же, скудоумная», - подумал жрец, разглядывая девочку, которая завороженно перебирала пальчиками светлую ткань. Свернет рюшечку – развернет, свернет – развернет. С шагу сбивается, на дорогу не смотрит совсем, дергает только ногой, как на камень наступит или на острую сухую траву. Но за руку его крепко держит. Не отпускает.
В груди что-то совсем разболелось, и жрец обожженной рукой потер ее, морщась от тупого боя сердца.
Поля были совсем рядом. Шагов двадцать – и начнется межа. А сразу за межой уже ждет полуденная своей платы. Приняла облик человечий, стоит над колосьями, смотрит неживыми глазами, не моргает, не дышит.
Жрец в эту секунду тоже хотел бы не дышать. Вокруг полуденницы полыхало жаром. Она приблизилась к самому краю межи, туда, где горели ярким синим васильки. Приблизилась и стояла, ждала. В ее мертвых глазах полыхало алым.
Они остановились совсем рядом. Девочка все разглядывала свое платье, а жрец держал ее за руку, смотрел в мертвые глаза жуткой нежити, и что-то лопалось, ломалось с хрустом в его душе.
«Нет, - подумал он, переводя взгляд с мертвячки на черноволосую головку. – Нет, не могу, не надо…».
И он сделал шаг назад. Маленький шажок.
Второй шаг должен быть уверенней, шире, и жрец собрался его уже сделать, но девочка, до этого покорная, вдруг вырвала свою руку из его ладони, побежала вперед, на край межи.
- Стой! Вернись! – крикнул жрец.
Девочка же потянулась за васильком, с трудом дернула за непослушный стебель. Раз, другой. Обернулась испуганно – жрец почти бежал к ней. Крепкий стебель не поддался, и василек был выдернут с корнем.
- Пойдем обратно, пойдем домой, - сказал жрец, протягивая руку.
Но девочка не подошла.
Потому что полуденница стояла уже прямо перед ними.
Она теперь была в облике молодой женщины. Черные волосы, синие глаза, платок цветной на волосах. У ног – корзинка с ягодой, а руки вперед протянуты, прямо к девочке. Кажется, что еще чуть – и схватит, заключит в объятия, заласкает, загладит, забалует.