- Пойдем со мной, доченька моя, - сказала она мягко, ласково. Вокруг нее полыхнуло жаркое марево.
- Не иди! – крикнул жрец. Попробовал подойти ближе, но жар опалил его лицо, и жрец со стоном упал на землю.
Девочка смотрела на полуденницу своими огромными черными глазами. В руке был крепко зажат цветок василька. Он, выдернутый с корнем, был длиннющим – чуть ли ни с нее ростом, поэтому бутон маячил где-то у нее над головой.
- Пойдем, - нежно звала полуденница, - пойдем, доченька моя. Пойдем со мной.
Жар вокруг нее стал нестерпимым, но, несмотря на это, девочка шагнула вперед. Шагнула – и вдруг протянула полуденнице цветок.
- Вот тебе цветочек, - сказала, глядя нечисти прямо в глаза.
Жар вдруг спал. Перестал обжигать кожу и глаза, и сразу стало легче дышать.
Женская рука несмело коснулась цветка, приняла его из детской руки.
- Пойдем со мной, доченька, - умоляюще прошептала полуденница, и в ее голосе была человеческая боль, тоска и страшная печаль, от которой, как вываренное, сворачивалось сердце.
- А папа? – спросила девочка, оборачиваясь к жрецу.
Тот, стоя на коленях в золотых колосьях, смотрел на них. Его обожженное лицо кривилось, а из глаз текли, не переставая, слезы.
- Он отдал тебя мне, - прошептала полуденная дева, постепенно теряя свой обманный облик.
Полыхнул в пустых глазницах огонь, обнажилась челюсть, вытянулись сухие кости, затрепетала от ветра белая похоронная ткань. Иллюзия рассыпалась, и перед ребенком предстала полуденница в своем истинном облике. Жуткая, неживая, иссушающая все живое.
Но девочка не испугалась. Не убежала с криками ужаса, нет.
Она доверчиво протянула руку мертвой нечисти. И та ее приняла.
Мелькнул синим бутон василька. Миг – и все исчезло. И жар, и жуткий облик мертвой девы, и маленькая девочка в голубом платьице.
Прогрохотал гром, мелькнула вдалеке кривая полоска молнии. Ветер подул, и спустя десяток минут быстрые крупные капли застучали по спелым колосьям, по иссушенной земле. По обожженному лицу жреца, даря прохладу и смывая его слезы.
Жрец не стал клятвопреступником. Его дух не будет привязан к собственным останкам после смерти. Для него смогут провести обряд погребения, когда придет его время. Он обретет покой после смерти.
Но только после смерти.
Всю жизнь до последнего дня он будет мучиться страшной виной. «Детоубийца, дочь отдал нечисти сам, руками своими», - будет гореть, мучить его страшная правда. Не залетный вояка, который к ведьме клинья подбивал, а потом взял ее силой, а он – отец, он сам. Да разве ж признаться можно было?
Никак нельзя. Только молча, терпеливо жить в бездетном браке с Марфою – светлые боги, видимо, бесплодием наказали, да и поделом.
А вон и она, Марфа его, бежит, а за ней народ. Бегут, а дождь их сечет. Переживают. Хорошие они все-таки люди, добрые.
Кинулась Марфа мужу на грудь, рыдает, гладит по волосам, все шепчет: «Миленький, миленький…». Люди поодаль стоят: бабы всхлипывают, мужики улыбаются, переговариваются тихонько. И то, благо: не надо нового жреца ждать из города, и клятвопреступником земля не осквернится.
Долгожданный дождь все стучал и стучал до самой ночи. А жрец, сидя на кухонной лавке в ночи, дождавшись, пока измаявшаяся жена не уснет, все смотрел в окно, все думал, передергивался вдруг всем телом, когда в сознании вспыхивали выжженные навсегда воспоминания: рюши детского платья, сухая трава, зажатая между детских пальчиков ног, черные заплетенные волосы, блестящие глаза с недетским выражением в них, ее слова про папу. Она знала, точно знала. Поэтому так доверчиво пошла с ним. Но как, откуда?
А хорошо все-таки, что Марфа ничего не слышала.
Хорошо.
Глава 6. Ведьмина изба
Полуденница больше не являлась.
А третьего дня из полуразрушенной избушки ведьмы закурился дымок. С крайней полосы покоса было видать – как раз дымок чуток в низину уходил, где ведьмова изба рядом с болотом стояла.
- Омой меня, святый дух, до белоснежной белизны, - перепуганно шептали молитвы бабьи рты. А потом бабы помчались к жрецу, конечно же. К кому еще-то?
Тот с мужиками на покос пришел – смотреть. И правда.
Саму избу в низине за деревьями видно не было, а вот дымок – тот да, тянулся вверх.
- Нешта кто залетный на проклятую избу позарился? – спросил старик Клим, вытягивая тощую гусиную шею.