- А проверим, мужики? Ежели кто по незнанию да с добром, споможем.
Жрец кивнул.
- Нежити огонь ни к чему, она не мерзнет и хлеба не печет. Точно, кто залетный, поди. Айда, мужики, сходим.
Бабы, помолясь за мужиков, снова за сено принялись – корм для скотины сам себя не уберет. Успокоились чуток. И правда – нежить огня не зажигает, печь не топит. Ей тепла не нужно.
Мужики спустились в низину.
Тут уже, как ведьма померла, много лет никто не хаживал. Тропинки не было. Мошка, колючий тёрн, оголившиеся остовы берез.
В низине влажно, темно, прохладно. С полей только малый кусок болот видать, а дальше, сразу за болотами - древний лес. Люди поодиночке и без надобности там не ходят. Нежить в этих лесах кишмя кишит, утащит как нечего делать.
Только ведьмы ничего не боятся. Ведьма словно бы нечисть наполовину. Нежить вокруг нее вьется, слушается. Бабы говорили, что ведьма под лешего ложится каждую семнадцатую ночь от полного оборота луны, чтобы власть над ним иметь. Они сами, мол, видели. И много чего еще видели жуткого и говорили. Не верили им особо, но сейчас, когда выступила из разросшегося кустарника низкая черная стена бревенчатой избы, как-то разом все эти рассказы в голову полезли. Что видели эти стены? Сейчас верилось, что прыгали по этой прохудившейся крыше бесы, что из перекошенных окон доносился бешеный нечеловечий визг.
Мужики как-то съежились все. Неуютно им было, боязно.
Дым из чудом уцелевшей печной трубы шел черный – кто-то и правда после долгого перерыва топил печь.
- А ну, выходи, бес ты аль человек!
Один из мужиков, рассердившись на себя за испуг, толкнул ногой дверь.
В лицо ему вдруг полыхнуло жаром, опалило горячим воздухом глаза. Он закричал, схватился за лицо, чувствуя, как опаляет от жара ресницы.
Жрец метнулся к нему, заглянул в дом. Сердце забилось чаще, заныла совсем недавно обожженная кожа: уж этот жар жрецу до смерти не забыть.
Посреди темной избы стояла полуденная в облике девицы. Стояла ровно – люди так не стоят – и смотрела прямо перед собой. А позади ее сидела на кованом сундуке, подогнув под себя тонкие ноги, девочка в светленьком платьице. Не в том, в котором жрец отводил ее на поле, а в другом, сереньком. И на ножках у нее лапотки поблескивали.
- Мама, не надо! - закричала девочка и спрыгнула с сундука. Коснулась руки полуденницы, а потом ее же рукой погладила себя по щеке. – Не обижай!
Жар притих.
- Омойте нас, светлые боги, до белоснежной белизны, - забормотали мужики, осеняя себя священным кругом. Глазам не верилось, что дочь ведьмова жива.
- Дяди, вы в дом не входите, мама злится, - сказала девочка, спрыгивая с сундука.
Жрец, стоя у порога, тупо разглядывал убранство избы.
Тут многое поменялось, сгнило. Покрылись плесенью пучки трав на стенах, завалился стол, и накренилась в углу избы кровать. Из печи тянуло гарью и дымом, но дымоход не забит – чудо какое-то. Авось нечисть помогла. На столе миска стоит, до краев болотной ягодой наполнена. И корешки лопуховые лежат чуть обугленные.
Жрец глазам своим не верил. Нежить для девочки еду готовит? Да как такое мыслимо?! И кадушка в углу водой наполнена, ведра рассохшиеся деревянные рядом валяются, а девочка такие не поднимет…
- Папа, ты тоже не входи, - сказала девочка.
Жрец кивнул, отошел от порога на шаг. Ожоги еще дергали болью.
- Мы с мамой тут жить будем. А ночью ко мне другая мама приходит, с черными волосами. Она мне лапотки подарила, - гордо сказала девочка.
Ей было чем гордиться: то ни одной мамы, а то сразу две.
Девочка вытянула вперед ножку, хвалясь лапотками. Ладные лапотки, хорошие.
- Красивые?
Жрец кивнул.
- Мама молодец, - хрипло выдавил из себя он, и полуденная дева повернулась вдруг к нему. Опал ее человечий облик, полыхнули огнем глазницы. Снова потянуло жаром.
Жрец намек понял.
Отошел в сторону, разбухшую дверь, как смог, прикрыл.
- Нешта, ребята, айда. Не мешайте. Тут нам не сладить, - сказал он. И осенять святым кругом избу не стал. Что полуденнице, что «второй маме», которая по ночам приходит, святой круг от жреца как ветром подует.
…Вечером уже люд гудел кто во что горазд. Один здоровый детина из кожемяк глаза кровью да медовухой залил, в грудь себя рукой-лопатой бьет, орет, как медведь. Мол, надо с факелами да вилами на погань идти. А ведь таких же недалеких, как он, за собой потащит. Уже вон, у молодых парней глазки поблескивают. Удалью хотят козырнуть.
- Пожжем, мужики, пакость! – мычит, чуть не рубаху на себе рвет.
Жрец, который тут же сидел, на лавке трактирной за общим столом, кружкой по столу пристукнул.
- Охолонь! – крикнул. – Ежели князев человек с нашей полуденной не справился, тебе куда? Кто кого пожжет еще.