Кожемяка на жреца посмотрел, на щеку его обожженную, но не притих. Спросил с вызовом.
- А что, под боком с ними жить будем? А?!
- Мы и так у них под боком живем, - сказал жрец. – А если узнаю, что кто к избе ведьминой пошел, отлучу от священного храма. Так-то.
Тишина в трактире звякнула упавшей на пол тарелкой.
- Заворожили нашего жреца небось, ишь, ведьмово отродье защищает, - раздался шепоток из бабьего угла.
«Плохо это», - подумал жрец. Людская молва до могилы доведет. Жрец встал, руку поднял.
- Вы, видно, забыли, что дочку ведьмову нежить бережет. Чего ж раньше не прибили-то, когда у вас жила?
Жрец посмотрел на деда Матвея, который с другими стариками в почетном углу сидел.
- Так… ну… дак…, - растерялся старик, смущенно отирая губы и бороду от кваса.
- Девку не троньте, беда может быть большая, не нашего ума это дело. Я сегодня же князю отпишу про наш случай. Авось и отправит кого потолковее. Настращаю как следует. А вы не лезьте. Ишь, гляди, как меня полуденная отделала, а я уж тридцать годков богам нашим служу. А вам куда лезть? За смертью? Похвалялся дурак щуку из колоса вырастить.
Негромкий уверенный голос жреца все-таки в разум людей ввел. Кожемяка только промычал что-то несогласное, и красный, пристыженный, уселся на лавку.
- Лучше завтра на утренние молитвы приходите, круг хлебный спечем вместе, полынных настоев наварим, а я их и освящу да всем раздам по полушке. Это уж богам любо, - сказал жрец и тоже на лавку уселся. Оглядел тайком народ. Лица-то у всех поразгладились, оно и хорошо. Нечего всяким слухам нехорошим пищу давать, пусть лучше люди под его приглядом будут ладное дело делать, чем языками чесать.
А за кожемякой присмотреть надо. Он мужик семьей и женой набалованный, привык, что его слово всегда последнее, в рот ему глядят и угодить стараются. Не по нраву пришлось, что осадили его, теперь хоть в одиночку, а к избе ведьмовой пойдет, дурак.
А письмо жрец напишет. Только надежды на него нет.
Если убыли населения нет, то не посылают князевых людей сюда – берегут. А убыли населения как раз и нету, значит, от князя и не дернется никто.
Придется привыкать к тому, что у ведьминой избы появилась новая хозяйка.
***
Жрец оказался прав. Кожемяка этой же ночью к ведьминой избе отправился, глупый. Привык, что всех сильнее, вот и полез, свербело у него в одном месте. Жрец в ближайшую неделю обустроиться решил на полях близ тропки к ведьминской избе, и правильно сделал. А то б одним дураком на свете меньше бы стало.
Кожемяка шел не скрываясь, голову не пригибал. Иссушенная трава шуршала от шагов его ног.
Жрец притих. Пусть кожемяка пройдет, натерпится страху. Авось поумнеет. А жрец за ним проследит, убережет. Главное, чтобы кожемяка в избу не ввалился. Помрет тогда недодумок.
Затрещали в низине ветки. Ночь была ясная, лунная, и здоровенный мужик в светлой рубахе был виден на фоне темных кущ хорошо.
«О, притих. Испугался небось, - решил жрец, тихонько следуя за кожемякой. – Ну, счас мы его…».
Жрец собирался потопать, кустами пошуршать, пугалка у него была с собой еще – визжала страшно. Только не успел он сделать ничего.
В лесу вдруг тихо стало так, что даже сердце слышно было. Стук-стук, стук-стук. Потом визг в стороне, тихий женский смешок.
Моровая дева появилась внезапно. Невысокая, стройная. Волосы длинные черные распущены, и на них капли росы сияют, как стеклянные бусины. Платье до пола, и ноги босые. Только она не шла, а плыла над едва обозначенной тропкой-стежкой. Не касалась стопами земли. Жрец в землю вжался, не шевелится.
А кожемяка, дурак, на нее обернулся, вылупился и аж побелел весь. Шагу ступить не может, чтобы с дороги уйти. Проплыла моровая дева мимо и даже не поглядела на мужика. Только чуток прядь ее волос ему по плечу проехалась. Но и этого хватило.
Только прошла моровая дева, жрец его за руку – хвать, и в кусты, а тот даже не вырвался. Весь задеревенел.
Потом отошел, правда, слабо замахал вялыми руками. Глаза-то страхом залиты.
- Тш, смирни! – сказал жрец, встряхнув кожемяку за плечи. – Дева моровая не прошла еще, не шуми.
Кожемяка глазами захлопал. Поежился – видно, едва с собой справлялся, чтобы, как заяц, не затрястись. И правда, страшно.
Дева моровая к избушке плывет прямо, а ветки и колючий кустарник будто сами собой отодвигаются, дорогу дают. Тут, в ночной темноте, видно не было, что трава и прочая зелень усыхает и вянет. Утром, с росой, снова оживет, а пока сил и сока ни в одной былинке, которая на пути моровой девы встала, не осталось.