Хлопнула дверь ведьминой избы. Моровая дева зашла внутрь, и тут же зачастил что-то детский звонкий голосок.
- Домой пошли.
Кожемяка встать попробовал, а ноги не держат. Колени дрожат.
- Глотнула из тебя сил, гляди, - сказал жрец, пристально вглядываясь в лицо мужика. И правда, тот посерел, морщины на лбу и у губ обозначились четче. Завтра при свете дня заметнее будет.
Жрец едва довел здоровенного кожемяку до первого дома – тот совсем ослаб. Стукнул ногой в дверь. Заспанная хозяйка выбежала, разохалась, засуетилась: кожемяку отпоили крепкой брагой, хлеба дали, на сеновал уложили. Тот выпил, хлебушка пожевал – вроде как начал в себя приходить. Вздрагивал только порой всем телом и глазом дергал правым - как раз моровая дева его своими волосами справа коснулась. Прикосновения моровой девы даром для человека не проходят. Навсегда теперь мигать одним глазом будет. И это еще легко отделался.
- Чтоб больше не совался туда, уразумел? – строго спросил жрец, когда кожемяка более-менее пришел в себя.
Тот закивал часто-часто. В покрасневших глазах аж слезы встали. И правильно. Нечего лезть к нежити лишний раз.
А жрец пошел сначала в дом кожемяки, с родителями и с женой его переговорил, успокоил и наказал приглядывать, а если вдруг что заметят странное – ему сообщать сразу же. Потом домой отправился, но почти сразу же и вышел, только мешок у него в руках появился.
…А рано утром на пороге своей избы ведьмина дочка мешок с хлебом, с солью и темным сахаром нашла. С тех пор так и повелось: раз в столько-то дней жрец ведьминой дочке подспорье приносил. Всегда хлеб, соль, а когда и молоком баловал или сайками.
Марфа, жена жреца, ворчала поначалу, а потом ничего, привыкла: даже сама кусок какой-никакой в мешок для ведьминской дочки клала.
Так они и жили до морозов – до последней недели с убывным днем.
Книга бесплатная, тут постепенно будет вся целиком, читайте кто хотите
Глава 7. Рыбаль
Она была в рыжей лисьей шубке, на руках варежки беличьи и шапочка-капор на головке – такие шапочки лет пятьдесят назад в моде были. Из капора черные кудри выбиваются. На ножках у ней были валёнки с выделанной шкуры – чуни называется. Такие тоже давно уж никто не носит.
- Ты чья будешь, милая? – удивленно спросила Марфа, увидев на пороге девочку. Она была вся чистенькая, хорошая, румяная от мороза.
Девочка повернулась к ней, посмотрела черными своими глазищами, и Марфу аж мороз продрал: признала ведьмину дочь.
- Тут дядя живет, который мне хлебушек носит? – спросила девочка.
Марфа в дом шмыгнула, мужа позвала. Перепугалась.
Жрец даже теплый тулуп на плечи не накинул – прямо вот так во двор вышел. На девочку уставился. Он хоть ей и носил хлеб, сам ее не видал ни разу, в избу не совался, поэтому теперь был удивлен. Видимо, хорошо за ней нечисть ухаживает. Удивительны дела ваши, боги великие…
- Мне тебя светленькая мама папочкой называть не велела, - сказала девочка тихонько, когда жрец к ней подошел. – Я вас дядей буду звать.
- Можешь меня Василем звать, - тихо ответил жрец, но девочка мотнула головой.
- Так светленькая мама не велит, - упрямо сказала она, и меховой старомодный капор, который был ей большеват, упал на глаза.
- Дядя, мне кой-чего светленькая мамочка рассказала, - заторопилась девчонка, поправляя рукой головной убор. - Сейчас дни особенные будут, а у вас дядя-рабачок утонул, когда снежок еще не выпал. Я его видела, мне темненькая мама показывала! Ну и страшный же, круглый весь, а на лице… эти… пьявки! Он у нас возле дома ходил, но темненькая мама его прогнала.
Жрец вспомнил Камила – залетного рыбачка, который на их озера каждый год приезжал. Нравилась ему и тарань с местных окуней, и озерная белая жирная рыба почти без костей, котораятут в изобилии водится. Денежек у Камила немало, рыбалка ему в страсть была, вот и ездил.
Но в этом году он только одним днем в селе показался и пропал, а народ посудачил да и забыл. А оно вот как, оказывается.
- Он в черную неделю к вам придет. Мамочка темненькая показала мне, что дядя кровь будет искать, а вы ему не дадите. И он тогда в дом войдет. Сила у него такая будет, вот, потому что дядя-рабачок каким-то нехорошим богам… черным, вот! … кланялся. Вы ему крови дайте, можно чуток совсем, с пальчика, и все хорошо будет. Так мамочка сказала.
Девочка с ножки на ножку переминается, глаза широко-широко раскрыла, глядит.
Жрец нахмурился. Темненькая мама, светленькая мама… моровая дева и полуденница! Какое им дело до залетного рыбака, который помер?! Зачем им предупреждать об опасности? И как они свою «дочку» к людям отпустили одну? И крови нельзя в убывную неделю, ни капельки, а она говорит – дай. Это как понимать?