Используют, а брезгуют. Боятся. Понимают, что нечисть - слуги темных богов, от них и пакостей ждать можно. Ухо держать с нечистью надо востро. Не баловать, а то разгуляется – не остановишь.
Но что знал каждый житель села близ древнего леса, знал железно, накрепко – что нельзя в убывную неделю кровь лить. Нельзя – и все тут. Бабы с ножами с превеликой осторожностью на кухне обращались, за детьми пригляд был сильнее обычного, за животными, опять же. И упаси светлые боги, как свечереет, в такую ночь хоть капельку крови на улице оставить. Взбесится нечисть и нежить, наберется сил, может и в избу пройти, несмотря на всю защиту, которую местные используют. Нечисть ни полыни не забоится, ни маковых зерен с солью, ни кругов обережных. Все ей будет нипочем.
Поэтому и задумался крепко жрец. Если оставить крови рыбаку Камилу, то не станет ли он еще сильнее, не пойдет ли по избам? Чай, и другая нечисть может на кровь прийти, и тогда бед не оберешься.
На общем сборе толковые мужики и бабы собрались, все уважаемые, неглупые. Жрец, осенив кругом народ, пересказал, что ведьмина дочка ему сказала.
Народ тревожно загалдел.
- Никак неможно, чтобы крови лились! Нечисть и так лютует, звереет, а тут совсем с ума сойдет! – сказал дед Матвей. – А девчонке веры у меня нет.
- Твоя правда, дедушко, - прогудел дядька-лубочник, вспоминая вечно замурзанное детское лицо, прячущееся в сене в хлеву. – Ужо добра она нам всяко не желает.
- И говорить тут не об чем.
- А если все-таки права девчонка? Если рыбаль тот залетный темным богам кланялся? А вдруг и правда сила ему такая будет дадена, что он в избу к людям зайдет? А нечисть в доме в убывную неделю – это смерть. В первых от леса избах тоже народ живет. Что мы, нелюди, что ли, там их так и оставим, и будем уже наутро смотреть: померли они али как? Нет, братцы, и верить девчонке страшно, и не верить тоже страшно.
Люди примолкли. Правильно жрец сказал. И так, и так нехорошо.
- Надо всех людей с окраин в одну большую избу переселить, пока убывная неделя идет. Избу запечатать со всех сторон как полагается, - сказал один из стариков. Умный был, не одну убывную неделю тут пережил. Самый старый, уже под шестьдесят ему. Долгожитель, по местным меркам.
- А еще вилы взять мужикам, - задумчиво подхватил кто-то. – Это ежели рыбаль вдруг войти сможет.
- А вилы в полыни вымочить…
- Твоя правда! Да ни один рыбаль супротив всех мужичков наших с вилами не выстоит, – сказала одна из баб. – Даже если он темным богам кланялся.
Народ одобрил. Понравилось им такое.
- А животину?
- А животина перетерпит. Полынью окропим, золой замажем, авось и не тронет рыбаль овечек наших.
На том и порешали. Решено было с окраин всех, кто противиться не будет, в кузницу переселить на неделю. Кто в кузницу не вместится – тех в храм и к жрецу в дом. Сам жрец пообещал оплатки сделать специальные, нитки заговорить для порога, полынной воды как следует намолить, чтобы на скотину хватило. Хлебов еще надо напечь с мякиной и лебедой, моченых яблок выставить – нечисть угощать положено, откупаться, мол, плоть хлеба и плоть плодов вместо человечьей плоти.
В приготовлениях и времечко подошло: начался первый день убывной недели.
Глава 8. Живая кровь
Как же рано в эту неделю темнело! Только вот недавно совсем бабы обед стряпали, еще за стол сесть не успели, а уже затемки. Нехорошая неделя. Сама природа нечисти времечко для разгула дает, мол, пользуйся, бес да кикиморка, гуляй, черт и леший, трави тоской до кого дотянешься, прекрасная моровица.
Мороз окреп. Совсем невмоготу стало на улице. Тоже, поди, природа постаралась, чтобы носа никто на улицу не высовывал.
Чуть стемнело, и из леса, со стороны озера, вышел рыбаль Камил. Шел один – он был самый первый гость. Остальная нечисть еще сил набиралась, дремала под корягами, а Камилу дремать было не нужно.
Распухший, страшный, весь сине-фиолетовый. От его кожи отваливались, сдыхая от мороза, жирные пиявки. Они выгибались на белом снегу и замирали. Откуда они вообще взялись в такие холода? Приплыли на живую еще кровь, да так и стали частью проклятия мертвеца? Это только темные боги знают. Что ж ты, рыбаль, с ними спутался? Чего пожелал? Стоило ли оно того, что с тобой сейчас творится? Знал же, что те, кто темным богам кланяется, после смерти встанет и им служить будет, к плоти привяжется навек, а все равно молился тьме.
Камил шел прямо на деревню, не отворачивая, не сбиваясь. Его привлекало тепло людей и страшный голод, который можно было утолить только живой кровью. Хоть капельку бы.
Соображать о чем-то, кроме крови, Камил не мог – мозг застыл, и переродиться в ластовца или водника ему почему-то не удалось. Это было для этих мест даже странным.