Рыбаль дошел до первых пустых изб. Толкнулся в одну дверь, в другую. Пошипел распухшим ртом на обережный круг из золы, который его обжег, но не свернул. Прочие пустые избы он не трогал – чуял, что там нет того, что ему так желанно.
А вот и первая изба с людьми. Это были те, кто не захотел в кузницу перебираться, не побоялся угрозы. Таких немного было.
Рыбаль зарычал утробно, как дикий зверь, готовящийся раздирать мясо, и толкнулся в дом.
Совсем стемнело. Из леса потянуло чернотой. Замелькали тени тех, кто не жив и не мертв. В воздухе снова повисла сверкающая взвесь снега.
Часть теней метнулась к дарам людей, к моченым яблокам, к хлебам из мякины и лебеды, принялась жрать, разрывая когтями плоды и зажаренные до черноты корочки. Другая же, гораздо большая часть почуяла в рыбале небывалую силу, темными богами даренную, и рванула за ним следом.
Она кривлялась, корчила рожи за его спиной, вместе с ним нагло толкала дверь избы, в которой прятались перепуганные люди. Как-то незаметно истопталась обережная зола. Запах полыни сменился густым запахом тины. Рыбаль, утомившись биться в дверь, пошел к окнам. Застучал кулаком с раздутыми пальцами по деревянным закрытым створкам, и прочая нечисть тоже застучала, заскреблась. Признала в Камиле главного и теперь повторяла за ним.
- Отоприи-и-и, - завыл вдруг Камил, и нечисть радостно подхватила, подделываясь под человечьи голоса. – Отопри-и-и, мила-я! Есть хочу! Пить хочу!
- Ес-сь! Пи-и-ть! – визжала нечисть. Их голосовые связки были забиты у кого землей, у кого водой или отсутствовали совсем, и звуки получались неживые, нечеловечьи.
Никогда еще не было такого, люди припомнить не могли, чтобы нежить по-людски говорила в убывную неделю. Только визги да топот. Страшно.
Люди в избе, в которую ломилась нечисть, молились светлым богам неистово, с такой верою в душе, которая возникает только в самые отчаянные моменты. Дверь ходила ходуном. Ставенки бились с размаху о стены, и в окнах, которые предусмотрительные люди закрывали еще и изнутри, мелькала то страшная рожа мертвого рыбаля, то острые когти, то руки-коряги, а то и белые лица без рта и глаз – лица кологов, старой нечисти, которая уже несколько сотен лет на свете живет и с каждым годом уходит в небытие. Годы стирают с колога все признаки и приметы, а потом упокаивает лет через тысячу. Они обычно не опасны, потому что слабы, но если вплотную подойдешь и круга обережного не сделаешь, то колог войдет в твое тело и с ума тебя сведет. А в остальном нестрашно: по сторонам смотри, да и все. Правда, в убывную неделю и у кологов сил прибавляется.
…То ли светлые боги смилостивились, то ли Камил утомился – бог весть. Спустя часов пять стихли вопли рыбаля, а к рассвету шум и вовсе исчез.
Белые, как снег, люди, окончили молитвы. Ночь страха у многих потом выседит волосы, прибавит пару-тройку морщин. Народ высыпал из избы. Вокруг нее везде – на пороге, на створках окон, у стен бревенчатых – все было усыпано черными закорючками замерзших пиявок. И следы… Ох, кто тут к этой избе только не подходил!
- За жрецом! Бегом! – приказал один из стариков, глава семьи, отряжая мальчишек в храм. Пусть жрец сам придет, посмотрит. А им надо еще вещички собрать и в храм переехать. Это раньше упертый старик отказался на убывную неделю переселяться, мол, мой дом – моя крепость, и никакая нечисть нам не страшна. А сейчас, ишь, передумал. Руки вон до сих пор ходуном ходят. И бабы перепуганные все насмерть, и детишки глаз не сомкнули. Нет, при храме всяко лучше. Безопасней.
Жрец пришел быстро. Прибежал на охотничьих лыжах даже раньше мальчишек, которых за ним посылали. Осмотрелся, сел прямо на снег, рядом с пиявками, рассмотрел со всех сторон. Да уж. Жуткие дела творятся. Но вроде бы все живы? А что нечисть буянит – так это природа такая у нее, в убывную неделю шороху наводить и народ кошмарить. А людей надо всех под пригляд взять. Нечего в одиночных избах оставаться.
К вечеру люди, наслушавшись рассказов о предыдущей жуткой ночи, расселились в трех больших избах, при храме и в доме жреца. Тесно, кучно, но хоть есть где примоститься. Все равно ночью не спать, а молиться надо.
…Три дня от убывной недели прошло, а все только хуже становилось. Нечисть начала в оставленных пустых избах кутить, портить и ломать. Бабы украдкой слезы утирали: жалко было и вышитых занавесочек, которые были теперь разодраны на кусочки, и рассыпанных круп, и вылитого из бочонков масла, и хороших пуховых подушек. Снаружи домам доставалось тоже. Бревна расцарапаны, перепачканы невесть чем, на крышах бардак.