Не обошлось.
Запах дыма учуяли не сразу, когда уже потолок затянуло. Потом огонь, крики, перепуганные глаза, плач детей, гогот с улицы, визг и шум.
Сильно поумневшая за день нечисть ждала, когда люди выбегут из хлева, в который им теперь без рыбаля ходу не было.
Она стояла в ожидании вокруг хлева, подвывала, от нетерпения скребла по снегу когтями, щерила зубы. Это были не те дикие полубезумные тени, которые носились по дворам и жрали мякинный хлеб. Теперь это были существа с плотью, по их венам текла живая кровь вскормленных человеком животных. Сейчас они были скорее живые, чем мертвые. И очень, очень голодные.
Ток крови людей пьянил их.
А люди как-то быстро подобрались, встали в круг, защищая детей. Они ощетинились вилами, кольями, топорами, приготовились к встрече.
Но нежить не собиралась кидаться на людей без разбору. За прошлую ночь у нее вместе с кровью прибавилось ума.
От полукруга нежити вышел вперед один. Выше всех прочих, руки-корни, вместо лица бараний череп. Пахнет болотиной, кислой ягодой, гнилью. Кульм. Нежить болот.
Убить кульма можно было только одним способом: осушить его болото. Прогнать – огнем, золой или полынью, но против кульма все это действовало плохо. Вот он и вышел вперед.
Протянул руки-корни вперед, к вилам одного бедолаги, дернул, вырывая из рук оружие. Вилы, зазвенев, упали на снег, и нечисть завизжала громче, подобралась, ожидая пира.
Какая-то женщина начала читать молитву, но воздух вокруг нее сгустился так, что она начала задыхаться. Открыла рот, задышала часто-часто и примолкла.
Огонь жадно трещал, пожирал хлев, освещал пасти и морды, нежные мертвые лица и острые когти. Внизу металась мелкая нежить и щерила зубы. Ишь ты, а раньше людям помогала, в их домах поджиралась, а теперь силы взялись на хозяев напасть.
Руки-корни кульма метнулись вперед, напоролись на подброшенную в воздух горсть золы, отдернулись. Кульм зашипел, забил корнями по морозной белой земле. Разозлился.
Еще миг – и острые корни вспорют кожу, разорвут первых в строю, и хлынет на снег такая желанная, такая сладкая кровь.
Воздух застыл. У кого-то из людей не выдержали нервы – послышался женский вой, причитания, ругань мужиков.
А нечисть вдруг наоборот – притихла, расступилась. Кульм, готовый уже броситься, сложился напополам, как трухлявая коряга, и его корни размазало по снегу.
В брешь в полукруге ступила моровая дева. Она держала за руку ведьмову дочь.
Девочка щурила глаза, видимо, спросонья, но больной больше не выглядела. Рукой в меховой лисьей варежке она держалась за белую голую кисть моровой девы.
- Отродье ведьмовское, - злобно прошипел кто-то, и моровая дева нахмурилась, повернулась на голос. Мертвые глаза отыскивали говорившего, метались с лица на лицо.
- Мама поможет, - звонко сказала девочка.
- Мама? Да уж как же, поможет, - сказал кто-то из людей. Послышался звук плевка.
И моровая дева вдруг растянула губы в улыбке.
- На лицо не смотри, заворожит, - сказал кто-то испуганно.
- Да пусть уж она, чем вот то чудище, - не согласились с ним. Видимо, молодчик какой.
Жрец вышел вперед. За его хрустким от морозного снега шагом жадно следила нечисть.
Какая-то мелкая, самая тупая и жадная нежить кинулась из мрака вперед, ощерила острые зубы. Одно скользящее движение – и она повисла бы на горле у жреца, глотая его кровь, парящую от мороза, захлебывалась бы ею. Но не вышло у нежити полакомиться.
Моровая дева взмахнула рукой. Взметнулся ввысь послушный ей воздух, захватил упругой петлей нечисть и отбросил далеко назад.
Жрец благодарно поклонился, все так же не глядя моровой деве в лицо.
- Жрец – а нежити кланяется, - завелся шепоток среди людей.
- Так то в благодарность, - не согласились с ним.
- А и все равно – негоже…
- Негоже – когда тебя до косточек вон кульм обглодает. То-то благо, а?
Шепотки притихли. Люди приготовились слушать.
- Дядя Василь, мы с мамочкой поможем, я ее уговорила, - звонко сказала ведьмина дочь. – Мама сильная, она сможет. Тебе только потом светленькая мамочка наказала ко мне в гости прийти. На именины.
- Приду, - пообещал жрец и все-таки посмотрел на лицо моровой девы.
Красивое, мертвое. И глаза живые, хоть и затянутые голубоватой пленкой. И черные волосы, серебрящиеся от снежинок, распущены волнами чуть ли не до колен. И улыбка на искусственно растянутых губах.
Моровая дева кивнула, а потом, переступая голыми стопами по снегу, подняла обе руки вверх.
И тут же сразу закружило, завьюжило. Жуткие вопли, визги нечисти врывались людям в уши, мучали, глушили. Мороз стал сильнее – мертвые вымораживали воздух. Люди затыкали уши, кривились от боли – барабанные перепонки не выдерживали. Жрец повалился на снег, сжимая руками голову – он чуть ли не терял сознание от боли. Недовольная нежить взвилась уродливой огромной тенью, нависнув над моровой девой и ведьминой дочерью. Сейчас обрушится на них, сметет с ног, уничтожит, размажет по снегу. Еще чуть-чуть, и…