И вдруг жуткая тень опала. Рассыпалась на части, и хор нежитевых воплей притих.
И вдруг у ног ведьмовой дочки разлилась чернота. Если приглядеться к этой черноте, то можно было увидеть тени, которые раболепно распластались перед ребенком.
Девочка запрокинула головку вверх, поглядела на моровую деву. Что-то спросила.
Та кивнула, опустилась перед ведьминой дочерью на колени, ласково взяла ее ладонь – уже без меховой варежки - и нежно подула. Так и мать жреца делала, когда тот в детстве ранился или коленки разбивал.
Маленькая девочка в теплой пушистой шубке, моровая дева на коленях, склонившаяся над ней, и замерший холодной сверкающей взвесью снег отпечатались в радужке.
- Хозяйка…
Это слово даже не услышалось – оно и не могло услышаться, слуха не было – а ощутилось в воздухе, завибрировало.
Больше ничего жрец увидеть и понять не успел. Снег перестал мучительно больно колоть щеку жреца, стал мягким, теплым, и сознание уплыло.
***
Жрец очнулся в своем доме.
От печи тянуло теплом. Пахло горячим молоком и медом. В ушах стоял страшный гул, но боли не было. Местные лесные травы хороши – сильнее прочих лечат.
Марфа суетилась где-то рядом, и жрец открыл глаза.
- Закончилось? – спросил он, но своего голоса не услышал. Оглох. Надолго ли?
Марфа мужа пообнимала, поплакала, напоила горячим молоком, протерла ему уши хлопковой ватой, смоченной в лечебном отваре, а потом принялась строчить на бумажном отрезе мелкими буковками последние новости.
Выходило, что все закончилось хорошо.
Нечисть убралась куда подальше, никого не тронула. Избы открылись сразу же, и народ вернулся домой. Утра дождались все-таки, а потом забрали по домам баб с младенчиками. Мороз спал, пепелище от хлева скоро можно будет расчищать, как дотлеет.
Серьезно не пострадал никто. Оглохли в основном, но это ничего, на это травы есть. Живы, и слава светлым богам.
«Или темным богам», - мрачно подумал жрец, вспоминая улыбку моровой девы.
- Все, миленький, хорошо. Только что ты там дочке ведьминской сказал? Что на именины к ней явишься? – спросила Марфа, потом всплеснула руками и принялась новые буквы грифельком записывать.
Жрец прочитал, кивнул.
- Ну дак от меня подарочек тоже передай, - ласково сказала она, плюнула с досады и снова принялась писать.
***
Когда спустя пяток дней жрец, более менее начавший слышать, отправлялся в гости к ведьминой дочери, провожать его куча народа собралась. И чуть ли не каждый с собой гостинец принес, чтобы девочке передать. Лубочники так вообще расстарались – целую книжку цветную притащили и еще простых картинок в легких рамках, и бумаги, и красок. Многие и сладости несли, и детские одежки.
Под тяжестью поклажи жрец едва мог передвигаться. Лыжи просаживались в снег под немалым весом.
Кто-то вызвался жреца сопровождать, но он отказал. Сказал, чтоб никто к избе не совался, не их это дело. Люди и примолкли. Жрец теперь для них был спасителем, как и ведьмина дочка. Пусть делает, как говорит.
Правда, не все с гостинцами пришли жреца провожать. Были и те, кто плевался, говорил, что не к добру это все, что нечего жрецам с нежитью якшаться. Но их не слушали особо. Люди сами, своими глазами видели, кто их спас. И кто теперь хозяйка этих краев.
…Вернулся жрец только под вечер, когда народ уже волноваться начал. И не с пустыми руками вернулся – по десятку мешочков черного корня принес. А черный корень на вес не то что золота – самоцветами в три раза по весу дают. Целебный корешок, редкий.
А наутро у кромки леса нашли аккуратно передушенных пушных: лисиц на шубы, куниц да ласок, да белок. Видимо, за подранный скот.
Извинения от лесной нежити были приняты. Люди со временем снова избы свои для домашней нечисти открыли, допустили кикиморок к люлькам, разрешили банникам на кухне хозяйничать, стали в лес посвободнее заходить – их уже и без молитв светлым богам трогать перестали. Наступил мир, коего никогда между людьми и нежитью не бывало.
Надолго ли?
Глава 12. Жрец, охотник, князев человек
Уж за десяток лет минуло с той ночи.
Многое изменилось.
Лес и озера лесные щедро одаривали жителей села и травами редкими, и грибами-ягодами, и дичью, и рыбой. С пустыми руками никто не возвращался.