Хоть изобъясняйся – не будут тебя слушать. А тут не грибы, тут нежить, которую по хозяйству гонять сподручно.
Вот и смирились жрецы светлых с нежитью в деревнях и селах, как с неистребимым злом.
Птах, это старый охотник который, на слова жреца про «волосатую руку» только хмыкнул и продолжил с аппетитом уминать горячий мясной суп. Он в деревне родился, его люльку кикиморки качали, а матери печновик помогал хлебы печь. Он был небрезгливый. Ну, помешала лохматая рука варево, так что ж, выливать теперь?
А вот Захар улыбнулся белозубо, пошутил про то, что у трактирщика рука лохматее поди, чем у банника. Суп, однако, доел, но в сторону кухни прищурился.
- Что, чуешь? – спросил жрец Ивань, макая сухарь в хлебный напиток.
- Что ж не чуять? Как от столицы отъехали, в каждом доме, - сказал он и отставил пустую тарелку.
Охотник Птах тоже чуял, но не видал ничего – только если посмотреть через пальцы, соединив указательный и большой в круг, можно было заметить, как в углу близ очага снует туда-сюда серая маленькая тень.
- Тошно, - сказал жрец и вышел из трактира. Он за годы службы в храмах светлых богов отвык от нежити, и теперь она била в глаза, раздражала его обострившиеся чувства. Ивань чуял и особый запах, чуть похожий на отвратительно сладковатый запах тлена, видел черные дымки. Кожа покрывалась пупырышками, чуть сдавливало голову в висках. Неприятно.
…Спустя несколько ночей жрец, охотник и княжий человек вместе с торговцами подъезжали к селу. Купцов набралось в этот раз немало: слух о том, что караван будут сопровождать жрецы, которые нежить уничтожать умеют, разошелся быстро. Выгоду упускать не хотелось. Потому к единственному на всю округу трактиру на главной улице подъезжала целая процессия.
Дорога тут была что надо. Широкая, выложенная камнем, чистая. Трактир поражал своими размерами: основной дом и от него накрест четыре пристройки больше самого дома, и у каждой пристройки вход отдельный, свой денник, столы под навесами, очаг прямо на улице для того, чтобы мясо на железных прутьях жарить, и деревья все в цвету. Сбоку – ровные гряды с молодой зеленью, пара хозяйственных построек, хлев для скота, амбар… И все добротное, украшенное резным деревом, нарядное. За десяток лет назад тут совсем по-другому было, а сейчас расцвело.
Народ, особенно детишки, высыпали купцов встречать. Многие прямо сейчас, не отдохнув толком с дороги, начнут с детьми торг – будут выменивать лесные травы на одинаковые фабричные леденцы-сосульки на деревянных палочках, об которые так неприятно занозить язык, на сласти из непонятной на вкус тхины, на разноцветную глазурь, на яркие нитки и бусины: в общем, на всякие безделки.
У кого товар получше собранной в лесу пригоршни диких лесных корешков, те завтра будут дожидаться, пока большая ярмарка не начнется. И пойдет торговля хорошая, быстрая.
Захар спрыгнул с телеги, потянулся, бросил взгляд на молодок, которые вышли купцов встречать. Хороши девки… Девки тоже ладного парня оценили, раскраснелись, разулыбались.
Птах, это который старый охотник, выбрался следом. Лицо у него было не очень-то дружелюбное, волосы черные, жесткие, кожа смуглая, морщины на лбу и на щеках будто вырезанные, губы в улыбке не тянутся. Но и ему своя порция внимания от девиц досталась. И от мужиков, которые своего – охотника – издали узнали.
А вот жрец выходить не торопился. Головная боль его чуть ли не напополам сложила. Едва только начали к древним лесам подъезжать, жреца корежить начало, бедолагу. А как в село въехали, еще хуже стало.
Отпустило только тогда, когда он один редкий обряд провел: дрожащими от боли руками омыл лицо особо: специальным сплавом из семи металлов порезал руку и капнул кровью во флягу с полынной водой, ею и отер лоб, глаза, рот, нос, шею. Сразу полегче дышать стало.