- Какой сбор необычный, - принюхался к своей чашке Ивань.
Чай был темно-красным, немного пах тиной и деревом, которое сначала отсырело, а его потом подожгли.
- Особенные травы тут, для спокойствия. Это нам местная девочка-травница собирает, делает для всех. Тут и пушица, и осколица, и озёрный рдест. Поначалу аж в нос бьет, а со второй чашки привыкаешь, вкусно становится. И спится с него хорошо, и боль унять может…
Городской жрец пробовать не решался. Хоть и не тянуло черным дымком от чашки, а кто знает, чего туда местная травница насовала.
- Запах не понравился? – даже немного расстроился Василь, с удовольствием отпивая из своей чашки.
- А что за травница? Не ведьма ли? – спросил Ивань, отставляя подальше свой напиток, и у Василя едва заметно дрогнули руки.
- Да… Прежняя ведьма почила, а Ясенька от матери дар к травам переняла, - поспешно сказал Василь. – Она хоть и ведьмина дочь, много для нас чего хорошего сделала. Вы с ней сами как поговорите, так и поймете, что зла она сроду никому не сделает. Она назавтра за молоком прибежит с утречка, тут неподалеку будет. Я ее кликну или к ней соберемся, сами придем.
Ивань кивал, отмечая и ласку, с которой говорил сельский жрец, и гордость его, и что-то еще такое, трудноуловимое. Как будто Василь ей обязан чем.
Ивань с удовольствием бы пообсуждал ведьму еще, но разговор плавно сместился к пропавшим. Тут городской жрец для себя тоже отметил, что Василь о пропажах больно уж спокойно говорит.
- А не боятся местные, что тоже, как и чужаки, пропадать начнут? – спросил он.
Жрец на это совсем уж удивительную вещь сказал:
- А нам боятся нечего. С нежитью с местной у нас уж за десяток годков как мир. Не тронет она нас.
И еще убежденно так сказал, с верой.
- За десяток? А раньше мира не было? – спросил Ивань.
Но Василь неожиданно стушевался, чашку ко рту приставил, навроде как пьет, мол, занят. С мыслями, значит, собирается, чтобы соврать. Заговорил потом медленно.
- Ну не мир был… Так, и люди у нас пропадали тож, и нежить в убывную неделю чередила… Потом как-то мы все поразмыслили, принесли даров. Ну, там, перьев, бусин, плодов из садов, хлебов напекли… И как-то оно вот складно и пошло.
«Врет», - понял Ивань и поднялся.
- Поздно уж. За комнаты благодарствую, и за угощенье, - сказал Ивань, наклонив голову. – Пора уж. Завтра не запямятуй, про ведьму-то. Поговорить бы.
Василь поспешно встал, улыбается. Рад-радешенек, что не пришлось дальше отвечать.
В комнатах при храме было тихо, темно. Чуть тлел огонек в печи, постель была согрета теплыми камнями, обвязанными тряпицей. Пахло травами, особенно полынью, но Ивань этот запах любил. Он был для него запахом дома.
Хороший запах, чистый.
Ивань обмылся нагретой водой, стянул через голову одеяние. Осенил постель, окна, двери, да и всю комнату святыми кругами, отер глаза и рот остатками полынной воды. Потом, для собственного успокоения, обряд провел: начертил мелком круг, вписал в него еще семь кругов, и все со словами особыми. Улегся в конце концов, молитву прочитал, потом еще одну.
- Омойте меня, светлые боги, до белоснежной белизны, - прошептал Ивань, укладываясь в постель.
Спокойно стало.
Теперь уж точно к нему ни один нежитев нос не сунется. Засыпалось быстро, и от легкой дремы кружилась голова.
А потом Ивань вдруг ухнул куда-то в липкую тьму. Со страшной силой придавило грудь. Резко проснувшись, Ивань открыл глаза.
Черное болото, не иначе. Вся комната была в черном болоте. Даже тлеющих алых огоньков от печи было почти не видно.
Тяжесть с груди не уходила. Она давила, давила, и от ее силы скрипнула рассохшимся деревом кровать. Затопали по полу маленькие копытца. Что-то прыгнуло на постель, забралось на грудь, и дышать стало еще тяжелее.
Ивань силился поднять руку, чтобы осенить себя святым кругом. Удалось оторвать от постели кисть, но и ее тут же придавило. Жрец зашевелил губами, силясь прочесть молитву, но изо рта не вырвалось ни звука. Слова молитвы истаивали еще в глотке, растворялись в черном дыме, который сгущался все сильнее и сильнее.
Стало страшно. Один, безоружный, не может даже на помощь позвать…
С другой стороны, он же жрец, и не простой, а из видящих.
И Ивань расслабил напряженное тело, захватил в грудь воздуха сколько получилось. Забилось ровнее сердце. Зрение стало острее.
На его груди сидела чернота. Мерзкая, противная богам нежить щерилась на него пустым ртом. Еще пол-ладони, и она коснется лица Иваня, расползется по его коже липкой дрянью. Кто это? Солог? Гиптун? Как нежить оказалась тут? Прямо тут, в комнате при храме? Это было просто невозможно. Как невозможно было и то, что нечисть сидит на нем, на жреце, на видящем, который совсем недавно проводил самый действенный, самый верный обряд очищения?