Время тянулось долго. Двигаться жрец не мог, все так же придавленный нежитевой силой, и говорить не мог. Тщетно пытаясь усмирить бьющееся сердце, он ждал рассвета, считал про себя до сотни снова и снова, сбиваясь, когда мерзость на груди начинала двигаться, и начинал вновь, когда она успокаивалась. Жрец знал, что с рассветом любая нежить убирается куда подальше. Такой у нее закон: рассвет – время светлых богов.
Но даже когда порозовело небо и в не прикрытое створками окошко потянуло светом, тяжесть из груди не ушла. Чернота попряталась, да. А вот остальное…
Только спустя еще десять счетов жрец понял, что может дышать полной грудью, осторожно сел в постели, огляделся.
Никакой черноты. Даже следа – и то нет. Солнечный свет уже касался пола, стен, уголка кровати и краешка лица жреца. Все вокруг было светлым, пахло полынью и черемицей – чистыми травами. Благостно, спокойно. Но это же было невозможно!
Жрец расстегнул пару пуговиц ночного платья и уставился на свою грудь. На белой, чуть ли не синюшной коже были видны черные пятна, но они прямо на глазах выцветали, а потом раз – и исчезли.
Более жрец оставаться при этом проклятом храме не мог. Вскочил и как есть, в исподней рубахе, едва не бросился к дому Василя. Но вдруг остановился. Передумал.
Нечего свой страх показывать. Мало ли с кем тут местный жрец якшается. Обвинишь в поклонении темным богам, а потом и не выберешься отсюда. Нет, тут надо осторожно.
Жрец снова присел на постель. Задумался. Утром он должен с травницей местной поговорить? Вот и поговорит. С людьми побеседует, службу в храме проведет вечером – самое то время, люди отдыхают после дневных работ, придут столичного жреца послушать. А сразу после можно на ночь не оставаться, тихо-мирно уехать с Захаром и Птахом в город.
Неладно тут. Очень неладно. Князь недоволен будет. Надо сюда не троих, а с десятка три-четыре подготовленных людей. А может, и больше. Жрец пока не понимал, с чем столкнулся. Как можно, чтобы он со всей своей силой никакой червоточины не почуял, когда она у него на груди сидела?
Ивань потер глаза: в них от бессонной ночи как песка насыпали. И в груди потянуло что-то…
Ивань поспешно оделся, вышел на крыльцо.
Марфа, хозяйка, уже встала и по хозяйству суетилась. Увидев жреца, с улыбкой к нему заспешила.
- Светлого вам утречка! Как спалось-почивалось?
- Благодарствую, хозяюшка, - коротко ответил Ивань.
- Так обмыться вода уже греется, обождете? Или колодезной?
- Колодезной.
Марфа кивнула, поспешила к колодцу.
- А чего ты, хозяюшка, храмовых мальчишек не пошлешь?
Марфа обернулась, и Ивань увидел ее румяное, все в веснушках, удивленное лицо.
- Так спят еще, пострелыши, умаялись вчера. Чего ж их будить-то? Нешто мне сложно воды из колодца достать?
Марфа воду тягала, и Ивань смотрел, как споро она работает.
- Что ж, хозяюшка, тяжко тебе, поди, тут без нечисти? Помошники-то они ладные.
У Марфы брови от удивления аж под косынкой спрятались.
- Да какая ж тут, при храме, нечисть? Отродясь она сюда не суется. Тут светлым богам молятся.
Ивань на эти слова покивал и ушел в уборную. Колодезная вода свежила, и туман в голове начал проясняться. Ивань поднял голову от умывальной чаши, открыл глаза и остолбенел.
Все, все вокруг было покрыто черной мерзкой копотью. Она сбивалась в густые капли, тянулась, как смола, пахла пылью и тленом.
Чистой была только чаша купальни, да и та уже прямо на глазах начала покрываться черной дымкой.
- Милосердные боги, - прошептал Ивань, разглядывая черную жуть. Их темных углов раздавался шепот, едва слышный, но явно уловимый.
Но вдруг – раз! – и все исчезло. Рассвет, нежные лучи солнца, маленькие пылинки, дробящийся свет в каплях воды. Никаких темных углов, никакого шепота. Никакой черноты.
Ивань плеснул в лицо ледяной воды, и зрение опять прояснилось.
Ненадолго.
Сердце потянуло сильнее, и Ивань дрожащими руками ухватился за ковш с водой, расплескал. Туда, куда попала вода, стало светлее, но черная мерзость очень быстро сожрала просветы.
Ковш выпал из рук, стукнул об пол.
Ивань, пошатываясь, вышел из храмовой пристройки.
- Ну что, освежила водица? Она у нас особая тут, глубоко очень под землей, оттого чистая такая, - улыбнулась Марфа, управляясь со здоровенным чугунком с кашей на летней кухоньке.