- Освежила, - кивнул жрец, стараясь вести себя как обычно.
- Я уже чаю грею. Попьете?
Ивань кивнул, уселся за летний стол, сложил перед собой подрагивающие руки. Он почти не помнил, о чем говорил с Марфой, как приветствовал проснувшегося Василя, как оказался близ общих коровьих хлевов. Сознание порой утекало, расслаивалось, и в груди ныло, ныло, и боль все никак не проходила до конца. Отпустит – снова схватит, и так по кругу.
Сознание прояснилось только тогда, когда он увидел ее, выходящую из большой хлевной пристройки с крынкой молока.
- Здравствуйте вам наше! – звонко крикнула девица, и ее голос зарезонировал в нем, заставил отвлечься от тупой боли.
Она вся была сгустком мрака, его средоточием. Вокруг нее расходилась волнами грязь, какой не бывало даже у самой страшной нечисти. Она забрызгивала все вокруг, роилась тысячами черных жирных мух вокруг нее.
Но – один удар сердца – и все исчезло.
Она вдруг стала обычным человеком. Без грязи, без темноты. Девушка как девушка. В городе жрец обязательно прошел бы мимо такой, ну, может быть, только странную, броскую ее красоту отметил бы.
- Здравствуй, - кивнул Ивань, разглядывая девушку и опасаясь подходить ближе.
- Я, дядя, травница простая, мне скрывать нечего, - напевно сказала она, - вы же на меня посмотреть пришли?
Жрец кивнул, и девушка, прищурив черные глаза, спросила:
- А не боитесь, ежели чего не того найдете?
Она даже не пыталась скрыть насмешку в своих словах. И вызов. И даже угрозу.
Василь, который рядом с Иванем шел, заговорил что-то быстрое, смущенное, но его не слушали.
- Не боюсь, - коротко сказал жрец, заглядывая в ее глаза.
Девушка перехватила руками крынку с молоком поудобнее, растянула нежные губы в улыбке.
- Раз не боитесь, заходите в гости. Во-о-он там дом мой, на границе межи, леса и болот. Прямо сейчас и пойдем, а? А ты, Василь, к Марфе иди, жди гостей, храм к вечерней службе готовь. Народу много нынче соберется.
«Сказала – как приказ отдала», - подумал жрец, поглядел на Василя. Тот уже обратно шагал. Спешил выполнить то, что ему девица наказала.
Она же шагнула на другую тропинку, увлекая за собой городского жреца.
Запах болота и лесной прели ввинчивался в нос. Девица шла по узкой тропинке вперед, изредка поворачивалась и поглядывала на жреца: не отстал ли?
Ивань не отставал, хоть и очень хотелось развернуться и уехать навсегда из этих проклятых мест. С каждым шагом сильнее сдавливало грудь, и голова начинала болеть.
Темная изба вынырнула из-за деревьев неожиданно, и Ивань собрался с силами, огляделся.
Перед избой аккуратные грядочки, все в травах. Многие из них Ивань знал, а потом присмотрелся и охнул. Целая грядка вся в черном корне – редком, драгоценнейшем лесном даре, который что только не лечит! Да тут растений на такие деньжищи!
А прямо у чисто вымытого крыльца круглая клумбочка вся в цветах. Разноцветная, пестрая, только цветы все странные: тут и первоцветы, которые только из талого снега растут, и летние мальвы, и осенние яркие золотарники, и венечки – цветы, которые последними всходят из опревшей осенней листвы.
Жрец склонился над цветами, коснулся их пальцами. На пальцы тут же налипла, как смола, черная погань, но Ивань это скорее ощутил, чем увидел.
- Это мамины цветы, очень уж она венки из них любит плести, - сказала девица, ступила на крыльцо и распахнула двери в избу. – Заходи, смелый городской жрец.
Чернота рванула из жилища ведьмы со страшной силищей. Ивань не сдержался, аж застонал от накатившей на него боли. Качнулся, но на ногах удержался.
- Что? Поперек горла тебе мое гостеприимство? Иди же, а то молоко прокиснет, - усмехаясь, сказала ведьма, когда жрец безотчетно сделал шаг назад.
- А вы охолоньте малость, - сказала ведьма, обращаясь к кому-то, кто сидел в избе.
И тут же чернота схлынула, и боль ушла. Все как утром в храме: миг – и все кончилось, растворилось, исчезло. Изба как изба, цветы как цветы, девица как девица. Жрец, сколько не старался, не смог больше ничегошечки учуять, как будто он не из видящих. А тут же есть, что видеть, да еще как есть!
Ведьма зашла в избу первой. Ивань услышал, как звякнула об стол крынка с молоком, как шлепнулись об деревянные половицы самовязные лапотки: жуткая древность, такое уж не носит никто давно.
И жрец решился. Взобрался на едва скрипнувшее темное крыльцо.
Сделал шаг.
«Не иди, убегай отсюда побыстрее, старый дурак! Давай, прочь!» - вопила паническая мысль в голове Иваня, но он против воли сделал еще один шаг.