С ее розовых губ не сходила ласковая улыбка, и Захара продрал до костей мороз.
- Как? Как служит? – все-таки спросил он.
- Он дверку нам открыл, - загадочно сказала девица. Хитро улыбнулась и пояснила. – Сам жрец слугам темных богов поклонился и кровь свою добровольно дал.
Захар прикрыл глаза. Нарушенный обет, убиение своего дитя, поклон темным богам, добровольно отданная кровь… Жреца Василя и за половину того в городе на виселице бы вздернули.
- И что потом?
- Потом… Потом людское отребье меня полюбило. И я их. Уж я им сподручила, уж я им помогала…
Улыбка на лице ведьмы стала мечтательной.
- Уж поверь мне, княжий человек, ни одной души в этой проклятой деревне не осталось, которая, ведая или не ведая, темным богам не поклонилась бы. Это я наказывала русальи души кровью утиной кормить, это благодаря мне туши коровьи забивали у речной излучины. Это я, княжий человек, исподволь наказывала глупым людям обряды темные совершать, а они и рады были. И ночами в лес ходили, и волосы свои зарывали под порогом, и младенчикам своим кровь пускали. Добровольно! Ни одного тут цельного, не траченого не осталось. Сами местные и пропавших ваших по моему наказу приговаривали: кого рыбалю-утопленнику, кого ластовицам. Одних обращали, других сжирали до косточек… Добровольно, заради денег, или чтоб болячку какую вылечить, или чтоб скот жировал – каждый ко мне шел, совета просил. Каждый, каждый душу свою темным богам отдал! Да ты и сам небось видел. Все обратились в тьму, слуги темных богов теперь! Это мне любо, ой, любо!
Захар вспомнил искривленные детские спины, рога, растущие из маленьких еще совсем макушек.
- Детей бы пожалела, - горько сказал Захар.
- Их дети меня не жалели, - дернула плечиком ведьма, - вот, гляди. Не давала матушкам своим шрамы эти зарастить, чтобы память навечная мне о доброте человеческой осталась.
Она повернулась спиной к Захару, бесстыдно стянула через голову ночную рубаху, оставаясь обнаженной.
И правда – на белой спине розовые полоски шрамов.
- Секли меня, княжий человек, а мне едва четыре весны тогда минуло. А еще на руки мои погляди.
Она порывисто развернулась - горячая, быстрая, обнаженная. Приблизилась к Захару, протянула ему свои запястья.
Тот глаза опустил, с трудом всмотрелся. И впрямь, белые полоски на запястьях, как от очень старых шрамов.
- А за что секли-то? То-то. Ну, скажи теперь, есть за что мне человечье отродье любить?
Захар молчал. Молчала и ведьма.
Улыбка сошла с ее губ. Она завернулась в одеяло, зябко обняла себя руками.
«Молодая совсем!» - подумал Захар, разглядывая ее маленькую, такую уязвимую и хрупкую с виду фигурку.
«Хрупкая – зато все свое село под вечные муки подвела, на служение темным богам обрекла, и меня тоже, - подумал Захар. – Скольких она еще изведет? Весь род человеческий?»
Горькая мысль ошпарила его, заставила его всего сжаться, скукожится.
- Иди ко мне, княжий человек. Обними меня, покуда в тебе есть еще тепло, - устало сказала ведьма, и было в ее голосе столько властности, что Захар, не думая даже, что делает, шагнул к ней. Он бережно прижал к себе ее горячее красивое тело, завернутое в одеяло, погладил по голове, ласково скользнул по щеке ладонью и вдруг со всей силы сжал ее горло.
Пережать артерию, чтобы она потеряла сознание и не двигалась, потом сжать сильнее, совсем недолго. И ударить в конце ребром ладони по горлу, сломать ее, убить. Потом умереть самому, уже и неважно как. Сожжет ли его полуденница, сведет с ума моровая дева, растерзают клыками и когтями голодные до крови жители села – есть ли разница?
Она не билась под его руками, даже когда ей совсем не хватало воздуха. Смотрела ему в глаза и улыбалась своими розовыми сладкими губами до самого конца, до самого последнего вдоха.
Ее сердце билось быстро, как маленькая птичка, а потом затихло, и она стала вдруг тяжелой, опала мертвой в его руках.
Горечь во рту стала нестерпимой, и Захар закашлялся, укладывая тело юной ведьмы на постель. Прикрыл прекрасную ее наготу одеялом, провел рукой по ее дивным волосам.
В глазах защипало, дышать стало больно, и Захар захрипел, вбирая в грудь воздух.
Он не сразу понял, что сухо, без слез рыдает, но успокоиться всё никак не мог. Он ждал, что его убьют, что придушат или сожгут на месте, и ждал с надеждой, чтобы все это наконец закончилось. Он повалился на пол, сжался, как младенец в утробе матери, и его большое сильное тело трясло и трясло.
Сколько прошло времени, Захар не понимал. Когда он снова смог здраво мыслить, солнце уже клонилось к закату, а по его душу еще никто не пришел. Почему так?