Новорожденная лиходея встала с постели, огляделась, а потом вдруг крутанулась вокруг себя, как маленькая девчонка, и, насколько позволяло раздавленное горло, рассмеялась. Жуткому, каркающему смеху этому вторили моровая дева и полуденница. И долго еще в избе у болот веселились дочь и ее матери, всю ночь, до самого рассвета праздновала нежить истинная и обращенная новую веху своей кровавой истории.
***
Князь смотрел, как на дорогом стеклянном бокале пляшут огоньки света.
Кто бы знал, как ему хотелось запустить что есть сил этим бокалом в стену, и чтобы ошметки, осколки – пф! – и в разные стороны разлетелись.
Жалко, что нельзя. Он князь все-таки, а не баба на сносях.
Весь караван в проклятой деревне сгинул: ни ответа, ни привета. Тишина. Уже сколько дней прошло – давно должны были вернуться и купцы, и Птах-охотник, и жрец из видящих, и верный Захар, а все нет никого. И весточки не доходят. Быстрый гонец в село у древнего леса отправился, чтобы разузнать, что с людьми случилось, и сам сгинул. А человек он непростой был, легко бы не дался. Последнюю записочку отправил от постоялого двора по дороге, в дне пути от проклятого села, и все, тишина. То ли зверье распустилось, то ли разбойники засели на дороге – неясно.
А купеческие семьи на поклон идут и идут, тревожно всем. Требуют, чтобы князь войско отправил. Он все ж таки землями повелевает, ему и людей защищать и от бед ограждать.
Войско почти было отправлено, когда третьего дня перед княжьи очи явился Захар.
Его не признали сначала, хотели на бродягу псов спустить – настолько он изменился. Похудел до косточек, оброс, одежда драная, в репехах, русые волосы в колтуны свалялись. Глаза красные, воспаленные, аж глянуть страшно. Не спал, видно, Захар совсем.
И правда. Как только случалось ему утомленную голову опустить на лапник, чудились ему черные блестящие глаза и яркие девичьи губы. И хрипы из горла, и обмякшее в его руках тело. Захар вскакивал, кричал, даже рычал, как медведь, чтобы дурные мысли из головы выреветь. Не получалось у него о ведьме хоть на минуточку забыть. Не давала она.
…Князю Захар все рассказал. Утаил только, что ведьма ему себя отдала и что он сам темным богам кланялся, но про это князю ни к чему знать.
А потом князь своего верного слугу в светлый храм отправил, отдыхать.
В светлом храме Захара обрядили в мягкие одежды, побрили, накормили освященной пищей, пропарили полынными и крапивными вениками, омыли до белой кожи, окурили, напоили целебными отварами, усыпили.
На другой день Захар в себя пришел, к матери съездил, поласкался в материнских заботливых руках. Притухли воспоминания, почти перестали являться в полусне черные ведьмовские глаза.
А на третий день князь его к себе позвал.
- Будешь войско возглавлять. Пороху и картечи с собой, оружия какого хочешь, горючего масла закупили многие кувшины – все тебе отдаю. Сожги все, чтобы ни одной души там не осталось, мертвой ли, живой – все одно. Слуг темных богов плодить нельзя. И никого не жалей, пусть все горят к псам смердячьим!
Захар исподлобья посмотрел на князя, который властно отдавал приказ, на его холеные пальцы в дорогих перстнях. Смолчал, поклонился, чтобы спрятать выражение своих глаз.
Он все бы отдал, чтобы не возвращаться туда. Но с князем кто поспорит?
Утром пятого дня Захар с небольшим войском выехал в проклятую деревню. Впереди ехали жрецы, много, человек тридцать. За ними – возки с нужными травами, отварами. В конце обоза тянулись телеги с горючим маслом. Кувшины были обернуты тканью и закупорены на совесть, и яркий запах земляного масла тянулся длинным шлейфом.
Родня купеческая было сунулась к Захару, чтобы с войском увязаться, но была грубо осажена. Захар вообще был не в себе: осунулся, почернел, взгляд у него стал нехороший. Скверное чувство в душе Захара росло, крепло с каждым шагом, который приближал его к деревне. Опять вернулись дурные сны. Больше того, теперь ведьма и наяву ему мерещилось.
Она то стояла в лесу, облокотившись спиной на дерево, то лежала на траве, подперев голову рукой, то выходила из утреннего тумана, закутавшись в одеяло, и ее черные локоны рассыпались по светлой ткани. Она всегда смотрела на него, и всегда ее яркие губы растягивались в улыбке. Сердце у Захара тогда стучало быстро-быстро, и лоб покрывала испарина.
…Они были уже в полудне пути от проклятой деревни. Захар, покачиваясь в седле, шептал сам себе что-то яростное, быстрое. Люди переглядывались недоуменно, но к нему не лезли: он со злости раз огрел плетью одного из вояк, который к нему с какой-то надобностью сунулся. Ну его, пса бешеного.