А полуденная дева уже совсем близко была. По коже жреца скользко вился пот. Лицо краснело, зудела кожа. Сердце не справлялось с жаром, билось быстро, не давая как следует дыхание перевести, хотя и воздух так горяч, что обжигает при вдохе. И тишина. И раскаленное солнце над жнивьем. И синее небо.
Жрец уже приготовился отдавать богам душу – ощущал почему-то, что в этот раз мертвячка его не пощадит. И правда.
Вот она. Стоит уже прямо перед ним, шагах в семи. Глядит.
Жрец никогда так близко полуденных духов не видел. Хотя и сейчас глядеть невмочь, а глаз отвести не выходит. От страха? Мертвячка в облике девушки молодой. Личико смуглое, глаза карие, раскосые, русая коса выгоревшая и косынка на голове белая. Жрец почувствовал, как прилипает к обожженной спине ткань рубахи.
Вместе с тем было понятно, что девушка явно не человек. Она не двигалась, как люди: не моргала, не дышала, не прищелкивала пальцами, не притоптывала на месте, как делала бы это девица с молодой быстрой кровью. Полуденная дева была неподвижна. И страшна.
- Доченьку мою украл, - вдруг отчетливо сказала она, с ненавистью посмотрев на жреца. В ее карих глазах полыхнуло красным, жарким, и жрец заскулил, чувствуя нестерпимую боль в руке. Скосил глаза. Ожог тянулся от локтя до запястья.
- Я не крал, - прошептал он вспухшими, растрескавшимися от жара губами. Но полуденная не слышала.
- Верни доченьку мою, - сказала она и подошла ближе. От ее босых ног сворачивалась от жара трава.
- Верну! Верну! Завтра же верну! – завизжал вдруг жрец. Может, понадеялся, что пробьется к разуму мертвой души. Может, выгадать хотел хоть минутку, чтобы отползти подальше от нее - мертвой, неупокоенной, страшной.
Полыхнуло белым огнем. Миг – и вместо русоволосой девицы повисла над полем высокая фигура с иссушенной кожей, с провалами вместо глаз, в которых жадно полыхало пламя. Склонила голову и вдруг исчезла, будто бы и не было никакой полуденной девы. Сразу спал неестественный жар, на солнце набежала быстрая тучка, подарив долгожданную тень.
Жрец, поскуливая от боли, пополз с полей. Он помогал себе здоровой рукой и ногой, но все равно быстро ползти не мог.
Только четверть часа спустя он оказался на меже, от которой до людей было совсем близко. И вот тогда, за полминуты до спасения, снова обдало его обожжённое лицо жаром. Вместе с жаром осели, как ожоги, в его голове слова: «Верни доченьку завтра, как обещал, а не то не есть тебе хлеба, не испить воды, не выпустить крови, не лечь ни на землю, ни в землю».
Не есть хлеба… Не выпустить крови и не лечь в землю… Слова древней клятвы просочились в скученное болью сознание жреца, и о боли как-то даже позабылось на миг. Несмотря на ожоги, дрожь пробрала жреца до костей. Сам того не желая, он завтра же станет клятвопреступником и навлечет на себя древнее проклятие. Не любила сама природа этих мест нарушенных обещаний и карала жестоко, забирая чрево и кровь и не даря покоя после смерти. Даже в землю тех, кто клятву нарушал, зарыть не удавалось: отторгала их земля, и гнили они под небом, а потом страдали неприкаянными, привязавшись навеки к собственному праху.
Жрец, сидя на меже, завыл, как дикое животное. «Эк полуденная-то лютует», - подумали в деревне, поскорее закрывая ставни и прячась в тени. Невдомек им было, что так страшно может выть человек.
Глава 4. Клятвопреступник
Бледный, как будто молоко водой разбавили, жрец сидел на лавке и нервно щипал бороду. Распухшие, растрескавшиеся от жара губы шептали защитные слова, но это было скорее так, по привычке. Не помогают защитные слова от местной нечисти. Может, слабеньких каких отпугнут на часок, только толку-то? Снова явятся, пошугаются по углам, а потом и вовсе осмелеют, привыкнут. И тогда хоть сколько защитных слов не скажи – не спрячутся. Будут глядеть в лицо круглыми насмешливыми глазами. Такая тут всегда нечисть непуганая была. Только горькие травы полевые их гонят – те, которые огонь не берет, вроде полыни, иван-чая, чемерицы. И домов светлых еще боятся, жреческих. Ну это понятно почему.
Хотя теперь и по храму будут шастать, проклятые. Потому что жрец клятвопреступником скоро станет из-за того, что мертвячке пообещал того, чего дать ни за что не сможет. Хоть сейчас помирай ложись, чтобы не томиться в ожидании жуткой кончины.
Слушок быстро пролетел, по всем двум сотням с лишним домов. И от каждого человечек пошел – справиться, узнать, что к чему, а то и помочь чем.