Ведьмы с нечистью для удовольствия…
Дед Матвей вдруг остановился, пораженный мыслью. А что, если… Тут же подхватил с крыльца полынный веник, чтобы от нечисти отбиться, если по дороге пристанет. И прытко помчался обратно к жреческому дому. Чтобы, значит, мыслью своей поделиться. Даже и не слышал, как домашние вслед за ним высыпали на улицу и кричали ему чего-то, а потом за ним побежали: испугались, что у деда падучая какая или сглазил кто.
- Стой, дедушка!
- Охолонь!
- К жрецу, малята! – крикнул, задыхаясь от быстрого бега, дед, и они все вместе припустили к жреческому дому.
- Девку… Девку ведьмину полуденной-то отдайте… - запыхавшись, затараторил он, едва ему перепуганные жрец с женой открыли дверь.
Марфа охнула, закрыла рот рукой. Жрец посмотрел на старика непонимающе, нахмурился. Он сейчас трудно понимал слова.
Мужики-лубочники, что вслед за дедом бежали, были посообразительнее. Переговариваться начали, плечами пожимать.
- Проходите, проходите, - вдруг ласково заговорила Марфа. Она-то неглупая женщина, тоже все поняла сразу. С надеждой блеснули потухшие было глаза.
- Так она не полуденной дочка, - сказал наконец жрец.
- Авось? Полуденная-то мертвая давно, может, и обознается, примет девку за свою. А ежели примет, то и клятва, почитай, не нарушена.
- Не могу… Душа детская невинная, - сказал вдруг удивительную вещь жрец. Видимо, совсем у него рассудок помутился.
- Ты что… ты что, миленький, говоришь такое… Она ж ведьмина… - зашептала Марфа, цепляясь за мужнин рукав побелевшими пальцами.
- Эко ты сказанул. Душа невинная! - хохотнул кто-то из лубочников. – К ней из леса кажную ночь нежить шляется.
- Следы потом у дома находим. Ужо и полынь вешали, и чемерицей каждую ночь поливаем, а толку нету. Так и шастает, так и шастает. Ввечеру из дому не выйдешь.
- Ведьмину дочь жалеешь? А себя-то, можа, тоже пожалеть надобно?
- Клятвопреступником стать и век покоя не ведать – да заради чего?
- Что ж ты, муж мой, миленький мой, меня не жалеешь…
Жрец смотрел на людей, которые наперебой убеждали его в правильности такой жертвы. На тихо плачущую жену, которая гладила его по руке, как ребеночка, сама даже не понимала, чего делает. На кривящихся при словах о ведьминой дочке лубочников.
И таяло, с каждой секундочкой таяло его желание «душу невинную» защитить. И впрямь, она ведьмина дочка. Мать мертва, люди ее боятся. Никто его не осудит, даже наоборот – радоваться будут, если полуденная девку с собой заберет.
Страшно это – клятвопреступником стать. Уж всяко страшнее, чем «душу невинную» отдать нечисти на откуп.
На том и порешили.
***
Она ни словечка не сказала.
Ни когда выводили ее из хлева, ни когда купали – впервые в жизни - душистым мылом, ни когда заплетали ленты в черные волоса, ни когда накормили вдоволь хорошей едой, а не обкусанной да траченой. Смотрела только на людей удивленными глазенками и порой втягивала голову в плечи, когда возле нее руками махали.
- Ишь, в ведьмовую породу, - шуршали только недовольно женщины, которые ее для полуденницы готовили.
И правда, девочка красивая была, как с картинки лубочной. В мать-красавицу породой. За такой бы, если бы не от матери-ведьмы пошла, очередь женихов из самой столицы бы стояла, а то и князь себе в третьи-четвертые жены забрал.
- Нехорошая то красота, - поджимала губы толстая доярка-лубочница. – Сгинуть ей надо, пока в сок не вошла.
- Правда твоя, - соглашались с ней.
А девочка покорно поднимала руки, когда на нее надевали голубенькое платьице из старых, отношенных, но приличных.
- Босая пойдет?
- А что ж ей сделается? Полуденной, почитай, все равно. Ей до полей дойти, а там уж…
Лубочница махнула рукой.
Девочка снова вжала голову в плечи. Боялась, что ударят.
- Ишь, шуганая! Нешта, девка, пора.
И лубочница грубо схватила ее за плечо, вывела за калитку.
Там уже ждали.
Глава 5. Жертва
Жрец стоял, опираясь на палку – ходить он пока мог с трудом. На бледном лице пятнами краснели ожоги. Рядом с ним жена Марфа – держит под локоток, что-то шепчет ласково на ухо. Он ей отвечает.
- А ежели не возьмет ее полуденная, то делай как говорено, - слышат лубочницы тихие слова жреца.