Был леший не из смельчаков,
И рисковать он не любил.
А смерть будь сам принять готов –
Давно бы он уже убил.
«Русалка, – мысль к нему пришла, -
Заклятье пусть произнесет.
Где схрон, она мне донесла,
И тайна вместе с ней умрет!
Избавлюсь от обоих разом,
Коль повезет, а нет – потом
Русалку изведу я сглазом,
Закрою рот ей вечным сном!»
И, разрешив свои сомненья,
Вор старый зябко вздрогнул вдруг,
Подумав, что без сожаленья
Он щедро сеет смерть вокруг.
И не раскаянье, а страх,
Что смерть придет за ним самим,
Мелькнул, как тень, в его глазах.
Но Прошка совладал и с ним.
Он был сейчас безумен словно,
Но мыслил ясно и логично:
Склонить русалку к мести кровной
Обманом только мог привычным.
Что наплести и как подать,
Чтоб в ней взыграл ретивый дух,
Бессмысленно сейчас гадать,
Подумал старый леший вслух.
– Начать лишь надо разговор.
Обиду, ревность – всякий вздор,
Коль между ними есть раздор,
Взрастить сумею выше гор!
– А ты постой и подожди, -
Он обратился к Никодиму. –
Тепло здесь, не идут дожди
И хорошо, наверно, в зиму.
Вот только не видать ни зги –
Раздолье для любого вора.
Ты мне богатство сбереги,
И, так и быть, умрешь не скоро.
– Типун тебе! Ведь я устал.
Все в день один – игра, дорога…
Так я умру, ты обещал?
Ну что же, отдохну немного!
Был верен до конца себе
Неугомонный полевой.
Смеялся он в любой беде.
А сам уж был едва живой.
Все онемело у него,
Он спотыкался языком,
И лишь отважный дух его
Не преклонялся пред врагом.
Скривился леший, но смолчал,
Бежал, скрипя клыками, прочь.
Вслед что-то Никодим кричал…
Прохладой освежила ночь.
И, ярости своей дав волю,
Вспугнув ночную тишину,
Оплакивая леших долю,
Выл долго Прошка на луну.
Могло бы показаться: Бога
Он молит милосердным быть
И, наказав когда-то строго,
Позволить вновь, как прежде, жить.
Ведь так бывает, что и нежить,
Как грешник, кается в вине,
И просьбами слух Бога нежит,
Взалкав забыть о Той Войне.
Но Прошка даже с Богом в торг,
Вступил бы, доведись просить.
Чужие беды лишь восторг
Могли в нем дикий пробудить.
И заунывный волчий вой
Был вряд ли плач по Сатане.
Но, впрочем, сердце с головой
Порой в разладе при луне.
Как плод, что цвел в саду небесном,
Она набухла над Землей,
И ночь всю в поединке честном
Извечный бой вела со мглой.
Ее к рассвету победила
Воительница князя тьмы
И небо густо очернила,
Не пожалев своей сурьмы.
И мир затих, печально внемля
Ветрам, что испокон веков
Пытаются утешить Землю,
Ей навевая сладость снов.
В сей час не спал лишь Никодим.
Не мышцы – разум напрягал,
Страшась того, что будет с ним.
Но ум ему не помогал.
Бессильна мысль пред заговором,
И Никодим об этом знал.
Но, поддаваясь уговорам,
Былой в нем здравый смысл молчал.
Бывает, что в одно мгновенье
Ночь, словно искра, угасает,
Как будто ветра дуновенье
Свечу небрежно задувает.
Но ночь бывает и иной.
Тогда она, как вечность, длится,
Пугая чуткой тишиной,
И, как пожарище, дымится.
В разгульной жизни Никодима
Бессонных и не счесть ночей,
Но в эту рядом с ним незримо
Смерть не смыкала злых очей.
К утру он все-таки признал,
Что истязал себя напрасно.
И, духом ослабев, призвал
К себе на помощь друга страстно.
– Эй, Афанасий, где ты, друг,
Куда идешь неутомимо?
Прислушайся, а ну как вдруг
Услышишь голос Никодима.
Я выручал тебя всегда,
Пришла пора и поквитаться.
Спеши, иль, может, никогда
Нам не придется повидаться!
И в затуманенном сознанье
Вдруг, словно гром, раздался голос:
– Скорей падет все мирозданье,
Чем с головы твоей хоть волос!
И Афанасий – морок дивный! –
Пред Никодимом сам предстал.
Из тьмы он вышел, еле видный,
Как будто бестелесным стал.
Зато глаза, как свет, ясны,
Как будто бы промыли их
Настоем трав, что до весны
Под снегом спят в полях земных.
Отсутствие бровей, ресниц
Лишь придавало глубину –
Недаром филин среди птиц
Мудрейшим назван в старину.
Был полевой рад несказанно,
Что призрак друга посетил
Его негаданно – нежданно
И утешал, что было сил.
Но, не смущаясь тем нимало,