И благодарный взгляд в ответ увидел.
Юнец, что было сил, ему кивал.
Но старика словами он обидел.
Тот, глянув искоса, приклад рукой погладил,
Невольным жестом выдав злые мысли, -
С ружьем своим Георгий только ладил, -
И оба бунтаря мгновенно скисли.
Уж несколько часов брели они,
Но даже тени зайца не видали.
Порой за зверя принимали пни,
Но, ружья вскинув, сразу опускали.
Лес словно вымер, был как неживой,
Иссякло в нем дыхание как будто.
Застыл вокруг, насупленный и злой
И ненавидящий, казалось, это утро.
Ни зверя, и ни птицы, и ни гада.
Такого не бывало отродясь.
Казалось, распахнулись врата ада,
И крест творя, они вошли, молясь.
– Мы были здесь, – воскликнул вдруг юнец.
– Не ври, дурак, – Георгий возмутился. -
Как смеешь обвинять меня, птенец,
Что я в лесу да вдруг и заблудился!
– А я не говорил, что заблудились, -
Юнец упрямо голову склонил. –
Но снова мы в то место возвратились,
Где в прошлый раз я нож свой уронил.
– Докажешь чем? – старик сурово глянул
И потянул, как невзначай, ружье к себе. –
Ты мелешь языком уж слишком рьяно…
– А вот и доказательство тебе!
Георгий смолк, он сам уже заметил –
Нож в прелый мох вонзен по рукоять.
Юнец сосну им час назад пометил,
Не думая вернуться к ней опять.
– Ты думаешь, я нож свой не признаю,
Иль как грибы в лесу ножи растут?
И сам слова он вырезал – читаю! –
«Великий и ужасный я был тут»?
Кривая надпись все еще сочилась
Древесным соком, словно кровью зверь,
В котором сердце все слабее билось,
И громче, чем юнец, кричала: «Верь!»
– А ведь и верно, – бородач сказал. -
Вот нож его, а вот мои следы. -
И на пустую банку указал. –
Я пиво пил… Недолго до беды!
– В курятник на охоту вам ходить, -
Старик с презрением вокруг себя смотрел. –
А лучше дома с бабами блудить.
Я верно говорю, эй, ты, пострел?
Старик шутил, скрывая липкий страх –
Впервые в жизни он в лесу кружил, -
А сердце билось птицею в силках…
– Видать, нам леший путь заворожил!
Георгий ли сказал, иль ветер дунул?
Но закрестились тут же разом все.
Через плечо три раза каждый сплюнул.
– Вот почему, – старик прозрел, – я как во сне!
Я помню, говорил мой дед покойный –
Он сам в лесу однажды заплутал, -
Что дух лесной настолько беспокойный,
Что даже ночью спать им не давал.
Но главное – тебя лишает воли:
Ни ног, ни рук не чувствуешь своих.
Во всем ему покорен ты, доколе
Он тешится… Знал дед мой все про них!
Притихший было лес вдруг зашумел,
На сотни голосов перекликаясь.
Как будто ветер, заскучав, в ветвях запел,
Тоскою вековою бурно маясь.
Протяжно выводил, без всяких слов,
И плакал, и свистал он, и аукал.
То ухал громко, будто стая сов,
То глухо, словно филин дикий, гукал.
– Грозится дух, – Георгий пробурчал. -
И то сказать, в его мы полной власти.
Мой дед его неделю приручал…
Сдается мне, нас ждут Христовы страсти!
– Уж начались, – юнец стучал зубами. -
Мужик, что приблудился, вдруг исчез.
Он всю дорогу семенил за нами,
Но нет его сейчас, кругом лишь лес.
– И все-таки ты глуп, – вздохнул старик. -
То не мужик, а леший сам и был.
Прислушайся – его ты слышишь крик.
Я знал о нем и помнил, а забыл!
– А вывести теперь сумеешь нас? -
На старика с надеждою смотрели
Две бледные от страха пары глаз.
Но лишь отчаянье в лице его узрели.
– Не узнаю я здешние места, -
Признался он. – Мне все здесь незнакомо.
И на душе такая маета…
Едва ли доведу я вас до дома!
– Ведь с нами Бог, – парнишка закричал. -
Прочтем мы вслух заветную молитву –
Не может быть, чтоб ты ее не знал! –
И проиграет леший эту битву.
– Да Бог с тобой, – Георгий зло ответил. -
С рассвета он за нами вслед шагал,
А ты, безмозглый шут, и не заметил,
Что крест его нательный не пугал.
Скорее лешего мы дрыною бы вздули, -
И взвел старик ружейные курки. -
Вот разве что испробовать мне пули –
У духа даже шкура есть таки!
Ружье на лес навел и прокричал:
– Коль ты не трус, то покажись мне, дух!
Ведь я тебя как друга привечал
И не терзал твой воем диким слух.
Обижен чем – так выскажи обиду,
Пусть снизойдет прозрение на нас.
Ты леший добродушный вроде с виду.
И деда моего не ты ли спас?
Он говорил, и будто слушал лес,