И понимал Георгия слова,
И проявлял к ним явный интерес –
Шум затихал, лишь ухала сова.
И от сосны вдруг отделилась тень –
Прозрачней воздуха она почти была,
Туманнее виденья в ясный день, -
И, как зверек пугливый, замерла.
В ружья прицел старик ее поймал,
Глазам своим и веря, и не веря.
Он в дымке этой лешего признал,
И духа приравнял к лесному зверю.
Сверкнула молния, за ней вторая разом.
В сосну вошли две пули, чмокнув зло.
Инстинкт охотника быстрее был, чем разум,
Однако с нежитью ему не повезло.
Пропали только даром два заряда,
Да дерево невинно пострадало.
В кровь старика как будто влили яда,
И сердце близость смерти угадало.
Он лег на землю, будто вдруг устал,
И опустилось небо слишком низко…
А где-то в чаще леший хохотал,
То очень далеко, то очень близко.
– Георгий, что с тобой? – юнец спросил.
Старик его как будто не расслышал.
Он словно с кем-то в небе говорил,
И только он один ответы слышал.
– Смотри, он посинел, – юнец завыл. -
Эй, борода, а вдруг старик помрет?
– Уж лучше он, чем мы. Ты не забыл?
Он возмечтал, что лешего убьет.
Как можно угрожать нечистой силе?!
Ее, ты видел, пули не берут.
Мы лешего порядочно взбесили,
И если не старик, то все умрут.
А лешему до нас какое дело?
С Георгием ведь счеты сводит он.
Умрет старик – в лесу мы бросим тело,
Нам ссориться с нечистым не резон.
– И с мыслью жить, что я его убил?
Да лучше пусть сдерут с живого кожу.
Не брошу я его, – юнец вопил. –
А леший попадется – плюну в рожу!
– Был прав Георгий – ты и впрямь дурак.
Иван и есть, видать, не зря назвали.
В лесу, скажу тебе, любитель драк,
От лешего живым уйдешь едва ли.
Идем с утра за стариком – куда пришли?
Болото – не болото, мошки, сырость…
И сами-то не знаем, как зашли.
А как обратно, ты скажи на милость?!
– По звездам выйдем мы, – сказал Иван. -
Нам Млечный Путь из леса путь укажет.
Затем он человеку был и дан!
Спасет нас Бог, а лешего накажет.
Не бойся, Петр, со мной не пропадешь.
Я с виду лишь дурак, не по природе.
Умнее и захочешь – не найдешь.
Одна беда – глупею при народе.
– Живи, как хочешь, я же – как могу, -
И на него ружье направил Петр. –
Себе я сам, прости уж, помогу…
Движение одно – и будешь мертв!
Спиною повернуться не осмелясь –
Дрожали даже пальцы на курке, -
Он быстро уходил, в Ивана целясь,
На мир озлобясь в собственном мирке.
Иван не двигался и даже не дышал,
Как идол каменный, в безмолвии застыл
И повода спустить курок не дал.
А Петр, покорность видя, поостыл.
В глазах Петра плескалась яро тьма,
В них не было ни проблеска, ни тени,
Как будто бы они сошли с ума,
Попав во власть гнетущих наваждений.
Он слепо шел, дорог не выбирая,
И, спотыкаясь, падал и вставал,
В игру со смертью странную играя,
В которой изначально проиграл.
Редел деревьев строй, и хмуро небо
Лишайником цвело над головой.
Петр отроду в лесу так долго не был
И, зарекаясь впредь, спешил домой.
Ни голода, ни жажды – только страх,
Что гнал вперед, и больше ничего.
Животным страхом будто он пропах,
И запаха страшился своего.
А плоть была сейчас полумертва,
И с миром внешним связь ее пропала.
Раскаянье не мучило Петра.
Душа с небес в кромешный ад упала.
Тьма одолела доброе все в нем,
И, торжествуя, погасила искру божью.
И адским освещая путь огнем,
Душа Петра брела по бездорожью.
А плоть его к ручью лесному вышла,
Как поманил ее замшелый дуб с дуплом.
Уж так в судьбе Петра нескладно вышло –
Сбежав от лешего, столкнулся с худшим злом.
Ручей был неширок. За ним тропинка,
Как змейка пестрая, осокой поросла.
На берегу секундная заминка –
И в воду Петр вошел, в объятья зла.
Шагнул – и по колено, шаг другой –
До пояса, по грудь, над головой,
И словно прикоснулся кто рукой.
Уже он дна не чует под собой…
Казалась с берега прозрачною вода –
Вдруг тиною запахла, помутнела.
И померещилось Петру, как борода,
Свиваясь кольцами, его обвила тело
Петр закричал от ужаса невольно…
Все было кончено в мгновение одно.
Мелькнула мысль последняя: «Как больно!»
И эхом словно: «Боже, как темно!»
Душа и плоть навеки расставались,
Но каждая кричала о своем.
Перед разлукой будто признавались,