Как вдруг заметил тень в кустах.
Вгляделся – так оно и есть!
Там Афанасий затаился.
Жестокую замыслив месть,
Тот в зверя перевоплотился.
Но друга Никодим узнав,
В нем перемене поразился –
Волк, голову свою задрав,
Ужасным воем разразился.
Одним лишь голосом, без слов,
Завыл протяжно, вдохновенно,
И был, казалось, он готов
Петь день и ночь самозабвенно.
Но лучше леший бы молчал –
Юнец продолжить путь не смел.
На вой он плачем отвечал,
Вовсю сморкался и сопел.
Иван дрожал, как лист сухой.
Молитв обрывки бормоча –
Христианин он был плохой, -
Взывал он к лешему, крича:
– Не будь злодеем, отпусти,
Георгий же вот-вот помрет!
На этот раз его прости,
Еще придет его черед!
Перемежался с плачем вой,
И горше не было печали…
Вздохнув, подумал полевой:
– В лесу всю живность распугали!
– Эй, Афанасий, – он позвал.
И леший смолк на полу ноте.
– Забыл, куда меня послал
Не по моей – своей охоте?!
Привычный облик свой приняв,
Смолчать решился леший было.
Но, волчий норов переняв,
Ключом начало злое било.
– Ты вовремя меня нашел, -
Отвел он взгляд от Никодима. –
Один отбился и ушел.
Мне помощь, друг, необходима.
На поиски отправлюсь я,
А ты пока что этих двух
Постереги здесь без меня,
Терзая души их и слух.
– Раз надо, я постерегу, -
Покорно Никодим кивнул. –
Не пожелаешь и врагу
Такую жизнь, – и он зевнул.
Но только Афанасий скрылся,
Враз бросил на судьбу роптать,
Забрался в куст, листвой укрылся –
Он не любил недосыпать.
Сон налетел в одно мгновенье,
Лихой и беспощадный тать,
И Никодима, без сомненья,
Сумел легко завоевать.
Порой пугает тишина
Подобно молнии нежданной.
В лесу она всегда страшна,
Пусть даже кажется желанной.
Иван прислушался. Как тихо!
И даже лес вдруг светлым стал.
– Георгий, миновало лихо, -
Еще не веря, прошептал.
– Дождемся ночи – и в дорогу,
Тебя на горб себе возьму. –
В нем разгоралась понемногу
Надежда, освещая тьму…
Где Петр прошел, остался след, -
Казалось, лес кровоточил, -
Он, в довершенье многих бед,
Порядком лешего взбесил.
Когда тот в волка воплотился –
Впервые в собственной судьбе, -
То невзначай переродился,
И потому был не в себе.
Он мести жаждал, но забыл,
Явилось что первопричиной,
И потому печально выл,
Измучась злобой беспричинной.
Он даже лес не узнавал,
Сам изменившись в одночасье,
И к человеку ревновал
За мнимое к тому участье.
Все было новым для него,
И новизна порой пугала –
Меняла круто жизнь его,
Но ничего не обещала.
Дух предков словно в нем ожил
И счел жизнь прошлую забавой;
Он Сатане, как встарь, служил,
И дани требовал кровавой.
Преобразился дух лесной –
И лес обрел черты иные.
Безжизненный, угрюмый, злой,
Щетинил иглы он стальные.
Из плоти, прикоснись, кусок,
В одно мгновенье вырывал,
Как дикий зверь: один бросок –
И кто слабее, умирал.
Густым лес пропитался мраком
И затаился, предвкушая,
Как будет жить, питаясь страхом
И милосердия лишая.
К ручью приблизясь, дух лесной
Заслышал явственно мольбы.
Взывал к кому-то водяной,
Перекрывая шум борьбы.
– Будь молодцом и выпей зелье, -
Он смех короткий различил.
– Да тут вовсю идет веселье! -
Подумав, леший поспешил.
То, что увидел, изумило,
И он скорей протер глаза,
Но ничего не изменила,
От боли горькая слеза.
Был дед Водяник окружен
Русалкой, лешим и Мариной.
Заклятьем немощи сражен,
Он бился с яростью звериной.
Одним усильем мышц могучих
Он нападенье отражал,
Но так завяз в песках зыбучих,
Что никого не поражал.
На спину леший взгромоздился,
Русалка за руки держала –
Как водяной ей ни грозился,
Она его не отпускала.
Был дед Водяник обречен,
И с каждым вздохом приближался
Тот миг, когда не смог бы он
Отбиться, как бы ни сражался.
Стихии воплощенье, глыба
В венце зеленой бороды,
Он задыхался, словно рыба,
Что умирает без воды.
– Забавно, – ведьма прохрипела,
Кривя в усмешке тонкий рот –
Змея как будто прошипела. -
Я буду жить, а он умрет!
Боюсь, мне будет одиноко,
Ведь не было такого дня,
Чтоб с водяным – за око – око! –