Сквитаться не мечтала я.
О чем теперь я думать буду
И чем заполню пустоту,
Где новый жизни смысл добуду,
Когда свободу обрету?
– Умри и ты, иди за мной.
Едва очутимся в аду, -
Ответил гневно водяной, -
Я сам тебя тогда найду!
– И к жизни ты меня присудишь,
А заодно и мать мою? –
Вскричала ведьма. – Нет, не будешь
Гордыню тешить ты свою!
Марина ближе подступила.
– Ему держите крепче руки!
Нечистой будь он трижды силой,
Но испытает смерти муки.
И тень во мраке глаз мелькнула,
И опечалились они,
И бледность вмиг к лицу прильнула.
– Прощай же и навек усни!
Скатилась капля, зашипев,
Как демон легиона тьмы,
Но песню смерти не допев,
Затихла, цвет приняв сурьмы.
Встал Афанасий пред Мариной,
Взглянул в раскосые глаза –
Казалась та такой невинной…
И он растерянно сказал:
– Я не пойму, что происходит,
Мне будто снится страшный сон,
И мысль безумная приходит…
Мой разум ею потрясен!
– Будь проклят хилый разум твой, -
Воскликнул гневно водяной. -
Ты, леший, больно уж простой.
Ужель не видишь, что со мной?
Так встань на сторону мою, -
Вдруг голос мощь его набрал, -
И совесть обели свою –
Ведь ты меня сюда зазвал!
Но коли замысел таков –
То прокляну я всех навек.
Моих вы ужаснетесь слов:
Коварней вас лишь человек!
Был дед Водяник в сильном гневе
И, нежить с плеч стряхнув своих,
Он пригрозил коварной деве:
– А ты ответишь мне за них!
За то, что их околдовала,
Лишила и ума и воли
И к святотатству призывала –
Страшней твоей не будет доли.
– Ты не хули огульно нас, -
За ведьму леший заступился. –
Ты прав, и я тебя не спас,
Но на нее ты зря взъярился.
Не смерти мы твоей хотели,
А дух жестокий усмирить.
Но попросить тебя не смели
Отвара ведуна испить.
Сказать мне правду было нужно,
Но я тебя тогда не знал, -
И Афанасий простодушно,
Как на духу, все рассказал.
Был долог и ухабист путь,
Которым он до цели брел,
Но не скривил его ничуть
И тем доверье приобрел.
Был дед порядком с толку сбит,
И ложь он истиной измерил:
Пусть леший правду говорит,
Но ведьма… Ведьме он не верил.
– Не лгу я, – Афанасий молвил,
Приметив недоверья взгляд. –
Ведун при мне сосуд наполнил.
Отвар целебный в нем, не яд!
И что за дикая причуда!
Чтоб убедить тебя, я сам
Хлебну из этого сосуда.
Своим поверишь ты глазам?
– Испей сперва, там будет видно.
На слово как мне доверять?
Кому жизнь в тягость – не обидно
Ее по глупому терять!
На деда с укоризной глянув,
Из ведьмы ослабевших рук
Сосуд взял леший. Та, отпрянув,
Вся почернела словно вдруг.
Глаз, полных тьмы, не отводила,
Кричащих лешему как будто.
В них мысль туманная бродила
И словно зарождалось утро.
Душа взывала к покаянью,
Но гордый дух протестовал.
Приговоренный к наказанью,
Он, возмущенный, лютовал.
А Афанасий безмятежно,
Сомнений тягостных не зная,
Марине улыбался нежно,
Ее мольбы не понимая.
Он яд почти что пригубил,
Но в миг последний с диким криком,
Душевных ей придавшим сил,
С любовью просветленным ликом,
Марина бросилась к нему
И, зарыдав, к груди припала.
– Пусть лучше кану я во тьму! -
Она в беспамятстве кричала.
Как лунный свет, стал леший бел.
Бессильно руки опустив,
Он разом будто онемел,
Злодейства ведьме не простив.
– Пусть даже прав не ты, а я, -
Забухал грозно дед Водяник, -
Лишь ведьме буду я судья,
Тебе же, леший, вечный данник!
Бесстрашно ведьма рассмеялась.
Она уже в себя пришла
И смехом скрыть от всех пыталась,
Как душу ей обида жгла.
– Даю я, водяной, обет, -
Она со злобой прошипела, -
Что сколько ни прошло бы лет,
Закончу начатое дело.
Мне ненавистен весь ваш род,
И в том нет разницы, признаюсь,
Когда и кто из вас умрет.
Но Афанасий дорог, каюсь.
А месть не терпит чувств иных.
И тот, кто чью-то жаждет кровь,
Всегда чураться должен их
И задушить в себе любовь.
Я детям это завещаю, -
Блеснул раскосый ведьмы глаз, –
И помнить свято обещаю,
Когда приду в другой я раз.
Ручей, и лес, и все живое,
Казалось, в страхе замерло.
Весь мир затих, и только двое
Кричали друг на друга зло.