С надеждой робкою взглянула. –
Любовь и счастье обретешь.
Я б на твоей груди заснула…
– Я дух лесной, и здесь мой дом, -
Ответил Афанасий ей. –
Уйду с тобой, и что потом?
Где проведу остаток дней?
Недолго б счастье наше длилось,
Когда бы я затосковал.
Мне прошлое бы вечно мнилось,
Я лес к тебе бы ревновал.
Однажды ты захочешь чадо -
Бесплодны лешие, увы!
Но жертвы мне такой не надо,
И не морочь мне головы.
Исчадье своего народа,
Ты мир наш люто ненавидишь.
Уж такова твоя природа…
Все против нас, сама ты видишь!
– Как ты разумен, леший мой! -
Марины глаз вновь закосил. -
Поговорил сейчас со мной -
И целый мир мне подарил.
Ты прав во всем, мой дух лесной,
Тоскующий о глухомани.
С цыганским табором весной,
Поднаторев в людей обмане,
Я в путь отправлюсь. Белый свет
Ковром цветным под ноги ляжет.
А коль убьет во цвете лет,
Меня он этим лишь обяжет.
– Марина… – с укоризной было
Воскликнул леший – и умолк.
Любовь на миг всего ожила,
Но перегрыз ей горло волк.
Марина побелела вся,
За схваткой этой наблюдая…
Себе пощады не прося,
Сказала, чуть ли не рыдая:
– Покорность вы мою ценя,
Галину с Прошкою простите.
Во всем виновна только я,
Меня одну и накажите.
– Сам за себя ответит каждый, -
Был водяной неумолим.
(Терзался лютою он жаждой).
Но тут вмешался Никодим.
– Не пожалею Черта Око!
Алмаз я за русалку дам.
Изгнать из мест родных – жестоко.
Скитаться ей не по годам.
– Закон не против, – дед Водяник,
Припоминая, закивал. -
Вернуться может вновь изгнанник
Коль за себя он выкуп дал.
– Невинность – нет ее ценней.
Но кто из нас не ошибался?
Верну я долг свой давний ей, -
И Никодим заулыбался.
– Галина! – крикнул. – Мы свободны:
Ты от меня, я от тебя.
Живи, люби кого угодно.
Но больше всех люби себя.
Русалка вздрогнула всем телом,
Стыдливо взгляд свой отвела.
Невеста словно в платье белом,
Нагая вся, в ручей вошла.
– Прощай и помни, Никодим -
Лишь одного тебя любила.
Как Сатана неотразим
Ты раньше был. Я не забыла!
Едва ли встретимся мы вновь.
Ты не простишь мне Черта Око,
А я тебе – свою любовь.
О, как нам будет одиноко!
Два изумруда из глубин
Ручья заснувшего сверкнули.
И тихий всплеск… Он вновь один.
Вдруг слезы на глазах блеснули.
Но головой встряхнул – и прочь
Прогнал печальные виденья.
– Коварная Лолиты дочь…
Я глуп без всякого сомненья!
Он рассмеялся так, что лес,
Притихший было, зашумел,
Покрылся рябью мелкий плес.
А старый вор вдруг осмелел.
– А что со мной? – Напомнил Прошка,
Забытый всеми, о себе. –
Куда мне будет путь-дорожка
И поворот в моей судьбе?
– Убийца и мошенник, тать! -
Взъярился водяной мгновенно. –
Как смеешь ты еще роптать
И вопрошать так дерзновенно?!
Ты мира нашего позор,
Не нежить будто – человек.
И потому мой приговор:
Ты сослан в мир людей навек.
Живи среди себе подобных,
А в лес дорогу позабудь.
И там, средь них, богоугодных,
Каким тебе угодно будь!
Наставил палец – Прошка взвыл,
Колени лешего согнулись,
Он на траву упал без сил.
Но встал, а силы не вернулись.
Заклятьем вор был обречен
Все потерять былые чары.
Не леший был отныне он –
Старик, сутулый и поджарый.
– И духа твоего в лесу
Чтоб не было до ночи!
В последний раз испей росу,
Омой слезами очи –
И прочь спеши, как будто черти
Бегут гурьбою за тобой.
Не избежишь иначе смерти.
Тому порукой водяной!
И дед Водяник, погрозив
Ужасным пальцем, удалился.
До бучила доплыл, чуть жив.
Как никогда, он утомился.
Как пес заблудший тихо воя,
Куда-то Прошка убежал.
На берегу остались двое,
Да Никодим в дупле лежал.
Спал полевой и видел сон,
Как возвращает Черта Око…
– Марина, – леший был смущен. -
Поверь, мне будет одиноко!
– Не жалься, дух, – съязвила та. -
Тебе твой лес меня милей.
Эх, ты, лесная простота!
Должна я быть – и буду злей.
Умеючи и ведьму бьют –
Вот так, наотмашь от себя.
И если сразу не убьют,
То только крепче стану я.
Прощай навеки, дух лесной!
А впрочем, почему и нет?
Еще ты встретишься со мной.
Мир тесен, темен белый свет.